Глава 23

Дверь в квартиру распахнулась с тем особенным пафосом, который умел производить только Лука. Он ворвался в прихожую, скидывая заснеженный мундир, и сразу прошел в гостиную, где я сидела в кресле, все еще сжимая в пальцах холодную чашку чая.

— Ну и денек! — пробасил он, плюхаясь на диван и вытягивая ноги. — Анна, ты не поверишь, до чего народ дошел. Мужики в деревне решили, что барин их — оборотень, потому что он, видите ли, по ночам на луну воет и сырое мясо ест. Хотели его на вилы поднять и в колодце утопить. Оказалось — просто несварение у человека и дурной характер. Еле растащил их, пришлось именем Синода пригрозить, что кадило в одно место вставлю... Эй, ты чего такая бледная? И почему ты в этом парадном платье сидишь, будто на прием собралась?

Я открыла было рот, но меня опередили.

— Ой, батюшки, глядите на него! Соловьем заливается про мужиков-то! — Лихо вычленилось из тени за шкафом, ехидно щуря свой единственный глаз.

— Пока ты там вилами махал, тут в горнице дела поважнее творились. Гость был. Заморский, лощеный, духами пахучими за версту несет! — Полукровка он! — стеклянным звоном отозвалась Зеркалица, сбрасывая остатки оцепенения. — Ходит, землю топчет, а сам — гнильца пополам с силой. Артефакт на груди таскает, заговоренный в туманном Альбионе, чтоб глаза честным людям отводить. Но меня не проведешь! Я видела, как у него под кожей искры пляшут. Двоедушник он, Лука, из тех, что ложь за версту чуют и правду из горла вынимают.

Лука мгновенно подобрался. Весь его шутливый тон слетел, как сухая шелуха. Он подался вперед, впившись в меня взглядом Алексея, но я видела в зрачках темное пламя демона.

— Англичанин? Тот самый? — голос его стал низким и вибрирующим. — Зеркалица, ты уверена?

— Уверена я только в том, что ты дурак, раз бабу одну оставил, — отрезало зеркало. — Он не просто... Он их короне важнее десяти полков. Видит притворство, чует тайны. Рядом с ним твоя Катерина — просто слепой котенок. Он и с послом их за одним столом сидит, и, сдается мне, в самых темных делах Англии замешан.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. Мне хотелось закричать, рассказать Луке про синее платье, про то, что я просыпаюсь одетой, про свои страшные подозрения о поглощении полукровок... Ведь если они пропадают, а я становлюсь сильнее, если я начинаю «чувствовать» нечисть кожей — не значит ли это, что я и есть тот самый монстр? Была надежда, что это Николай и есть, и его приезд ой как удачно совпадает с началом пропажи людей.

Но страх был сильнее. Я боялась, что, если Лука узнает, он не поможет, а уничтожит меня, он сможет диктовать мне условия, он попросту станет шантажировать меня. Или, что еще хуже, подчинит себе окончательно.

— Он пригласил меня на завтрак, — выдавила я, глядя в пол. — Я притворилась, что мне дурно. Он уехал, но обещал вернуться.

— Значит, он почуял в тебе силу, — заключил Лука, потирая подбородок. — Двоедушник, работающий на английскую корону... Это меняет всё дело. Нам нужно...

Договорить он не успел. В дверь настойчиво забарабанили. На пороге стоял запыхавшийся курьер от ротмистра. Дело не ждало: в Литейной части обнаружили нечто, что полиция не решалась даже трогать.

Мы ехали в карете по вечернему Петербургу. Город кутался в сизые сумерки, и фонари зажигались один за другим, похожие на глаза просыпающихся чудовищ. Лука молчал.

Нас вызвали в один из тупиков близ Сенной. Один из моих бывших помощников, из тех, кто «в теме», и кого я неохотно привлекала для помощи, поскольку гнуть ложки взглядом – мастера так себе, встретил нас у входа в узкий, пахнущий сыростью и кислыми щами двор-колодец.

— Вот, Алексей Петрович, Анна Львовна... — он смущенно кашлянул, указывая в темную нишу за мусорными баками. — Городовой думал — пьяница замерз, решил припугнуть, а как коснулся — тот и рассыпался почти. Страсть какая-то.

В углу, скрючившись, лежало то, что еще пару часов назад было человеком. Теперь же это была серая, пергаментная корка, обтянувшая кости. Фигура казалась невероятно легкой, почти невесомой, словно из неё вынули не только жизнь, но и саму плоть.

— Какой-то странный упырь, — прошептала я, стараясь не смотреть в пустые глазницы несчастного. — Выпил до капли. Я слышала о вампирах, но они ведь - сказки для впечатлительных барышень?

Лука обернулся ко мне, и в полумраке его глаза на миг сверкнули алым.

— Вампиры? Брось, Анна. Те, кого так называют в Европе — просто бледные эстеты с плохими зубами. У нас всё куда грубее и честнее. Тебя вообще, чему в наставничестве учили перед тем, как печать Стражницы на бедро шлепнуть? Упыри, вурдалаки... ну, вспомни, кто еще так сухо работает?

Я нахмурилась, перебирая в памяти пыльные фолианты.

— Упыри рвут плоть, они жадны до мяса. А этот... он будто через соломинку выпит. Сухой, как простыня после глажки.

— Эх, молодежь, всё в букварях копаетесь, — скрипнуло Лихо, высунувшись из моей тени. — Лукавый-то прав, не городской это гость. Чуешь, как хвоей и ледяным болотом потянуло?

Лука присел на корточки рядом с телом и брезгливо приподнял край кафтана жертвы.

— Это Оплетай, Анна. Сибирская дрянь, редкая в наших широтах.

— Оплетай? — переспросила я. — Это тот, который на плечи прыгает? Что-то нам о них рассказывали, да только сказали, что у нас их нет

— Он самый, — Лука поднялся, отряхивая руки. — В сибирских лесах они промышляют тем, что прикидываются уставшими путниками или просто падают с ветвей на загривок. Обвивают шею и ноги своими длинными, как плети, конечностями — оттого и Оплетай. А потом впрыскивают особую дрянь, которая превращает все внутренности в кисель. И сосут. Долго, со вкусом, пока от человека не останется вот такая шелуха. Чего их только в Петербург тянет? Тут же климат для них — чистое наказание, сырость одна.

— Не скажи, козлиная борода, — поправило Лихо. — В Сибири за одним охотником версту бежать надо, а тут — иди по Невскому, хватай любого, хоть чиновника, хоть курсистку. Жратвы — завались, а туман такой, что никто и не заметит, как у тебя на шее лишний воротник вырос

— И чем они отличаются от упырей? — спросила я.

— У Оплетая одна рука, одна нога и один глаз! — ответил отстраненно Лука.

— Одна нога, одна рука и один глаз? — я недоверчиво посмотрела на Луку. — Ты хочешь сказать, что эта мумия в подворотне пала жертвой несчастного калеки?

— Калеки! — Лихо на моем плече зашлось в сухом, колючем хохоте. — Стражница, этот «калека» шустрее любой белки. Он как обрывок старой веревки — попробуй поймай. Мал, да удал, и прыгуч, аки блоха на горячей плите.

— Лихо право, — Лука стал серьезен, поправляя воротник алексеевского мундира. — По одиночке они просто гадкие паразиты. Прыгают с веток, обвивают шею единственной рукой-плетью и сосут потихоньку. Жертва даже не сразу понимает, почему ноги подкашиваются. Но если два таких недоразумения встретятся — беда. Они сцепляются в одно целое, как замок, и превращаются в идеальную машину для убийства. Тогда от них и на добром иноходце не ускачешь. И судя по тому, что наш «вчерашний покойник» высох за один присест — их здесь двое. И они уже нашли друг друга.

— И где нам теперь искать эту «лишнюю одежду»? — я поежилась. — Если он уже поел, то затаился?

— Наоборот, — Лука хищно улыбнулся. — Оплетаи после сытного обеда любят высоту. Им нужно место, где ветер гуляет и где можно зацепиться хвостом за балку, чтобы переварить добычу. Едят они раз в месяц, а то и реже, но сытно. Думаю, он сейчас еще жертву подбирает. Нам нужен мост.

— Мостов здесь, знаешь ли, побольше, чем часовен, — ядовито заметила я. — Будем на каждом перила ощупывать?

— Не каждый подойдет. Нужен высокий мост, чтобы под ним бездна и вода, — Лука задумался. — Симеоновский? Нет, низок. Троицкий... хм. Пожалуй, поедем-ка мы к Благовещенскому. Он хоть еще строится кое-где, да высок и темен в эту пору. Такого обзора сверху ни из одной каланчи не найдешь.

Мы приехали к Благовещенскому мосту, тому самому, что через пару лет назовут Николаевским, а пока он — чудо инженерной мысли и обиталище теней. Стройка ещё кипела, кругом громоздились леса, чугунные пролеты уходили в туман над темной Невой. Ночь была безлунной, только редкие масляные фонари мигали на набережной, бросая дрожащие блики на воду.

— Так, план такой, — зашептал Лука, когда мы вышли из кареты. — Я иду впереди, изображая пьяного офицера, потерявшего честь, совесть и дорогу к казармам. Вихляюсь, пою похабные частушки — Оплетаи обожают легкую добычу, которая не может сопротивляться. А ты, душа моя, иди следом. Но не как барыня, а как тень. Лихо, подсоби ей, прикрой маревом.

— Уж постараюсь, не развалюсь, — буркнуло Лихо.

Лука преобразился мгновенно. Его походка стала тяжелой, мундир Алексея расстегнулся на верхней пуговице, фуражка съехала на затылок. Он побрел по деревянным настилам строящегося моста, фальшиво завывая: «Ах, зачем я тебя, милая, узнала-а-а...».

Я притаилась за штабелем дубовых досок, чувствуя, как узда на бедре начинает вибрировать. Лихо сказало, что разлило вокруг меня серый кокон, делая меня невидимой для обычного глаза. Эти мои «зверушки нечистые» - сплошное удовольствие: считай, сами все распознали, придумали, сами план построили. Знай, иди, под их защитой. Ох, и много мне надо у них выспросить. Только, вот, не особо они любят делиться. А в подобных ситуациях словно забывают, что я вражина – человек из костей и мяса, и знать мне их фокусы не положено!

— Ну же, иди к папочке, — бормотал Лука под нос между куплетами. — Смотри, какая жирная, сочная добыча. Почти капитан, кровь с коньяком, пальчики оближешь...

Минут десять ничего не происходило, кроме плеска воды о сваи. А потом я увидела это. С верхней чугунной балки, затянутой строительной сеткой, медленно, как капля смолы, начало отделяться нечто длинное и безволосое. Оно спускалось вниз без единого звука. Конечности существа были похожи на перевитые канаты, а пальцы заканчивались острыми крючьями. Оплетай замер в паре метров над головой Луки. Его морда, плоская, как у летучей мыши, но размером с человеческую, медленно вытянулась.

— Эй, Алексей, — негромко шепнула я через связь. — Он прямо над тобой. Падает.

Лука не дрогнул. Он эффектно «споткнулся», рухнув на колени и продолжая что-то невнятно мычать. В этот миг тварь спрыгнула. Это было похоже на то, как если бы на человека набросили живую, костлявую рыболовную сеть. Оплетай мгновенно обвил шею Луки своими тощими лапами, а ногами сплелся вокруг талии. Раздался противный чмокающий звук — тварь искала место для укуса на загривке.

— Попался, голубчик! — гаркнул Лука. Вместо того чтобы обмякнуть, он резко выпрямился. Его руки, напитавшиеся демонической силой, схватили Оплетая за «лапы» и начали раздирать их в стороны. Тварь издала тонкий, ультразвуковой визг, от которого у меня едва не лопнули барабанные перепонки.

— Анна, узду!! — крикнул Лука, удерживая извивающееся чудище, которое пыталось задушить его в предсмертной агонии.

Я выпрыгнула из своего укрытия, скинула Узду и запустила в лысое нечто. Искры, открывшие переход в Предел осветили все в радиусе метров пяти – не меньше. Оплетай, почуяв дыхание Предела, забился еще яроственнее, его когти рвали мундир Алексея, оставляя глубокие борозды. Лука рычал, его глаза теперь горели вовсю, открывая истинного демона.

— Ну же! Отчаливай, веревка! — прохрипел он.

Произошла короткая, и яркая, как от сварочной дуги вспышка, пахнуло озоном и жженой шерстью. Оплетая буквально всосало в невидимую дыру в пространстве. Остался только клочок его серой кожи в руках Луки и гулкое эхо визга.

— Фух... — Лука опустился на настил моста, тяжело дыша. Его мундир был безнадежно испорчен. — Больше никакого «пьяного офицера». В следующий раз ты будешь приманкой, Анна. У тебя шея изящнее, Оплетаи на таких быстрее ведутся.

— Мечтай, — отрезала я, поправляя сбившуюся шляпку. — Скажи спасибо, что я не позволила ему твою... прокусить. Поехали домой. Я едва на ногах стою.