Глава 29

День выдался бесконечно долгим, и высасывал силы, как болотная трясина. После визита к Вареньке и тревожных новостей о «Золотом треугольнике», я планировала сразу отправиться к Ефиму, в ту самую лавку старьевщика, но мне нужно было подумать, как с ним говорить, ведь шанс завести дружбу был всего один.

Но судьба распорядилась иначе. Когда кучер подвез меня к парадной моего городского дома, на ступенях я увидела закутанную в темный платок фигуру. Настасья, мать Катерины, дрожала то ли от холода, то ли от охватившего её ужаса.

Я почти силой затащила её в квартиру. Она не разулась, лишь стояла посреди прихожей, комкая в руках край платка.

— Анна Львовна, матушка, — прошептала она, и её прекрасные глаза, обычно спокойные, заметали взгляд по комнате. — Слухи ходят... по всем трущобам, по всем подворотням шепот: режут наших. Не просто людей, а тех, в ком кровь иная. Катенька моя... она же совсем дитя, но ведь в ней эта искра бесовская ярче, чем у меня была. Что мне делать? Забрать её в деревню? Или у вас оставить? Я места себе не нахожу, сердце кровью обливается. Я подошла к ней и крепко взяла за плечи. От Настасьи пахло смесью печного дыма и мыла.

— Настя, послушай меня, — я старалась говорить твердо. — Дубы сейчас — самое безопасное место. Убийства происходят здесь, в черте города.. Катерина под присмотром Степаниды, и она не выходит за ворота. Если ты заберешь её сейчас и повезешь по дорогам — вот тогда она станет легкой добычей. Оставь её у меня. Я даю тебе слово, что сберегу её.

Настасья всхлипнула, прижимаясь лбом к моей руке.

— Прошу вас, Анна Львовна, оберегайте её. Она единственная такая... — А остальные твои дети? — мягко спросила я. — Ты ведь говорила, их еще двое.

— Обычные они, — она вытерла слезы концом платка. — Искры в них нет. Просто люди, как отец их был. Только Катеньке «повезло» наследство мое получить в полную силу.

Я облегченно выдохнула. Одной тревогой меньше — остальные дети Настасьи вне интереса того, кто ведет эту кровавую жатву.

— Настя, мне нужна твоя помощь, — я понизила голос. — Мне нужно найти лавку Ефима-старьевщика. Говорят, его знает вся нечисть в городе, но я не знаю точного адреса. Поможешь разыскать? А еще мне бы чье-то имя, что назову, когда спросит – от кого пришла. Сама понимаешь, я даже не полукровка – он со мной и говорить может отказаться.

Настасья на мгновение замерла, и в её взгляде промелькнула тень обиды.

— Значит, для вас я тоже... просто «нечисть», что дорогу к скупщикам знает? — горько произнесла она.

Я тут же вспыхнула от стыда:

— Прости меня, Настя. Дура я, с ног валюсь от усталости, язык наперед головы бежит. Я не это имела в виду, ты же знаешь.

Она смягчилась, собираясь что-то ответить, но тут я краем глаза заметила у окна движение. Внизу, прямо у парадной, остановилась карета управления. Из неё, поправляя фуражку и легко спрыгивая на мостовую, вышел Лука. И подняв голову, заметил меня, поклонился со своим вечным саркастическим видом. Каждое его движение было пропитано уверенностью хозяина жизни.

— Лука приехал. Настя, молчи, — быстро шепнула я. — При нем — ни слова о деле и о лавке.

Дверь распахнулась через минуту. Лука вошел, внося с собой запах мороза и дорогих папирос. Увидев Настасью, он замер на пороге, а потом его губы растянулись в той самой плутовской улыбке, которую я так любила и ненавидела одновременно.

Настасья опешила. Она видела Луку только, когда он был бесплотным духом, а теперь перед ней стоял статный офицер.

— Ба, какие люди в нашем тихом омуте! — Лука картинно щелкнул каблуками. — Здравствуй, Настасья. Что, не признала старого знакомого? Теперь я не просто облачко из Предела, которое за печкой пряталось, а целый господин следователь. Можешь даже «ваше благородие» называть, если охота будет.

Настасья поклонилась, пятясь к двери.

— Доброго здравия... то есть, господин Лука... Простите, Анна Львовна, пойду я.

Она буквально выскочила из квартиры. Лука проводил её взглядом, а потом бросил фуражку на комод и повернулся ко мне. Его взгляд мгновенно утратил игривость. — Какого черта ей было надо? Слухи дошли?

— До всех они дошли, Лука. Город полнится страхом.

— Ладно, — он скинул шинель. — Слушай меня. Ты сегодня ни в какие Дубы не едешь. Сил у тебя нет даже чтобы ложку держать, я же вижу. Я сам приготовлю ужин.

Он действительно отправился на кухню, и вскоре оттуда потянуло ароматом жареного мяса. Я сидела в кресле, глядя, как он уверенно орудует сковородой. Позже, за столом, он молча долил мне вина в бокал и пристально посмотрел в глаза.

— Ты сегодня ночуешь здесь, под моим присмотром, Анна. Хватит бегать. Я не хочу завтра вылавливать твой хладный труп из канала или, что еще хуже, видеть тебя на скамье подсудимых. Я присмотрю за тобой. Обещаю.

Я не стала спорить. На самом деле, мне отчаянно хотелось ему всё рассказать. Рассказать о том, что я боюсь закрывать глаза. Что я не уверена в себе. Но слова застряли в горле. Лука, похоже, и так уже всё понимал, или догадывался о чем-то очень близком к истине.

Перед тем как окончательно затушить свечу, я оставила дверь между спальней и гостиной приоткрытой. Совсем чуть-чуть. Лука что-то насвистывал в своей комнате после целого часа в ванной – сибаритствовал он от всей души, и пользовался благами, которое может получить человеческое тело с какой-то нечеловеческой жадностью. Но были и плюсы: больше Алексей не выглядел, как агнец с иконы. Теперь это был очень красивый, холеный, уверенный в себе мужчина.

Я легла, и сон накрыл меня мгновенно. Тяжелый, душный, как мокрая шерсть.

Холод. Сначала я почувствовала именно его — ледяной укус питерского сквозняка, добравшегося до моих щиколоток. Я открыла глаза и тут же зажмурилась от резкого утреннего света, бившего в окно спальни. Голова гудела, будто по ней полночи били медным тазом. Я попыталась пошевелиться, и одеяло соскользнуло.

Приподнявшись на локтях, я посмотрела вниз и почувствовала, как горло перехватил немой крик. Я лежала поверх покрывала прямо в платье. В том самом, домашнем, в котором вчера пила чай с Лукой. Но подол был мокрым, потемневшим от грязи и какой-то липкой дряни. А ботинки... Модные шнурованные сапожки были густо облеплены серой невской глиной, а на одном носке отчетливо виднелось бурое, еще не совсем просохшее пятно.

— Очнулась? — голос Луки заставил меня подскочить. Он сидел в кресле, прямо напротив кровати. Его мундир был помят, под глазами залегли глубокие тени. В руках он держал мой же стакан с водой, но пальцы его мелко дрожали.

— Лука... я... — я осеклась, глядя на свои руки. Под ногтями чернела грязь.

— Я не слышал, как ты ушла, Анна, — он говорил медленно, словно каждое слово весило пуд. — Я сидел здесь. Я поклялся, что не сомкну глаз. Но в какой-то момент... будто провал. Тьма. А когда я открыл глаза полчаса назад, ты уже лежала здесь. В этом виде.

Он встал и подошел к кровати. Я инстинктивно сжалась, натягивая край одеяла поверх грязного подола.

— В городе очередное убийство, — он вытащил из кармана записку. — Ротмистр прислал посыльного к крыльцу десять минут назад. Он меня и разбудил! Золотой треугольник. Набережная Мойки. Убит полукровка, какой-то известный театрал с кровью сатира. Тело нашли в подворотне.

Лука замолчал, глядя на мои сапоги. В комнате повисла такая тяжелая тишина, что, казалось, ее можно было резать ножом. Даже Лихо не высовывалось из-под кровати, затаившись, как пришибленное.

— Посмотри на меня, — приказал Лука. Я подняла голову. В его золотистых глазах сейчас не было ни тени шутливости. Только глубокая, выжигающая боль и страх. — Ты была там? — прошептал он. — Анна, правду... Ты помнишь, как убивала его?

— Я... я ничего не помню! — выкрикнула я, и слезы, злые и горячие, наконец брызнули из глаз. — Я помню только сон! Как я иду по воде, и вода пахнет металлом. Лука, если это я... если я это делаю... почему я не чувствую ничего, кроме этой проклятой усталости?! — Я сорвалась с кровати, выбежала из спальни, миновала гостиную и открыв дверь в ванную, бросилась к тазу с водой, начала яростно оттирать руки, сдирая кожу в кровь.

— Не смей, — Лука перехватил мои запястья. Его хватка была железной. — Если ты сдашься сейчас, если поверишь, что ты чудовище — они победили.

— Кто «они»? — всхлипнула я.

— Те, кто водит тебя за ниточки, — он прижал меня к себе, и я уткнулась лбом в холодные пуговицы его мундира. — Ты не убийца, Анна. Убийцы не плачут над грязными ногтями. Убийцы не оставляют дверь открытой для родового беса. Мы найдем, кто это делает. Клянусь тебе своей демонической сутью — я вырву сердце тому, кто надел на тебя этот ошейник.

В этот момент я еще не знала, что существует безобидная вещица, и сейчас она довольно пульсирует в такт моему сбивчивому сердцебиению, впитывая мой ужас и превращая его в чистую, сияющую магию для своего хозяина!

— Мы найдем того, кто это делает с тобой, — прошептал он. — Клянусь тебе, Анна. Даже если мне придется сжечь этот город до основания.