Глава 44

Константин Петрович, обер-прокурор, чьё имя в Петербурге произносили с оттенком священного ужаса, медленно вышел из моего кабинета. Его лицо, до этого напоминавшее застывшую маску судебного пристава, внезапно разгладилось. Он поправил обшлага своего мундира, чуть заметно кивнул мне — этот жест означал временное перемирие, заключенное на крови и тайнах, — и направился обратно в гостиную.

Я следовала за ним, стараясь, чтобы шелест моих юбок не выдавал дрожи в коленях. Узда теперь не просто пульсировала, она ныла, как открытая рана, требуя либо покоя, либо новой порции моих сил.

— Признаться, Анна Львовна, я не понимаю в этом деле ни черта, — не оборачиваясь, бросил он через плечо так тихо, что услышала только я. Голос его был сухим, как треск ломающихся костей. — Однако я привык доверять своему чутью на нечистоплотность… и на вещи, которые не укладываются в параграфы закона. Я останусь. Раз уж вы утверждаете, что это необходимо для спасения… чего бы то ни было.

В гостиную он вошёл уже в совершенно ином расположении духа. Его походка стала расслабленной, на губах заиграла едва заметная, светская улыбка, которая, впрочем, не затрагивала холодных глаз.

— Думаю, не стоит торопиться, господа, раз здесь все свои, — заявил он, подходя к столу и окидывая взглядом собравшихся. — Вечер обещает быть томным, а вино у Анны Львовны, я уверен, отменное. Я с удовольствием проведу это время в столь изысканной компании. Вы ведь не против, хозяйка?

— О! Я очень рада, Константин Петрович, — я через силу улыбнулась, чувствуя, как сводит мышцы лица. — Ваше присутствие — честь для моего дома.

Я опустилась на своё место. Изольда, сидевшая напротив, не сводила с нас глаз. Её зрачки, казалось, стали шире, поглощая радужку, а тонкие пальцы так сильно сжали ножку бокала, что я испугалась — хрусталь не выдержит. Она внимательно, с почти животной проницательностью всматривалась в моё лицо, потом в лицо обер-прокурора, пытаясь уловить хоть тень того, о чём мы шептались в кабинете. Мне даже показалось, что она в какой-то момент до боли прикусила губу, и на мгновение в воздухе отчетливо пахнуло чем-то сладким и душным — ароматом, который не мог принадлежать духам из лавки на Невском.

Настроение за столом застыло в хрупком равновесии. Ротмистр сидел рядом с ней, как послушный манекен, на его губах застыла блаженная и совершенно идиотская улыбка. Он был здесь телом, но разум его плавал в тех липких грёзах, которыми щедро поила его «невеста».

Внезапно в столовую почти вбежала Настасья. Её лицо было бледным. Она не посмотрела на гостей, её взгляд был прикован только ко мне. Сделав короткий реверанс, она изобразила какой-то судорожный жест рукой, позвав меня.

— Прошу прощения, гости дорогие, домашние дела не терпят отлагательств, да и служанка, заменившая приболевшую экономку не справляется, — я поднялась, стараясь не выказать спешки.

Как только мы оказались в коридоре, Настасья схватила меня за локоть и буквально потащила в сторону комнаты, где метался между жизнью и смертью доктор.

— Он умирает, Анна. Всё, — её голос был хриплым, безжизненным. — Силы кончились.

Мы вошли в комнату. Там стояла такая тишина, какую можно встретить только в склепе. Окно было зашторено, и в отсветах огня из камина фигура ребенка казалась высеченной из камня. Варвара сидела на полу у кровати, её сухие, огромные глаза пугали меня больше всего. В них не было слез, не было детского горя — там была бездна. Она смотрела на отца, чьё дыхание стало настолько редким, что каждый следующий вдох казался чудом.

— Лука! — я закрыла глаза и молча «закричала» всем своим существом, всей мощью узды, которая связывала меня с моим демоном. — Бросай всё! Прямо сейчас! Вернись! Это приказ, Лука!

— Иду, — голос Луки раздался в моей голове мгновенно. Он был другим — стальным, лишенным человеческих интонаций, тем самым голосом, которым он отвечал только тогда, когда я использовала своё право хозяйки. — Буду через мгновение. Держите его нить.

Я посмотрела на девочку. Она перевела взгляд на меня, и в этом взгляде была такая безнадёжность, что у меня перехватило дыхание.

— Варя, держи его. Слышишь? Не дай ему уйти за порог. Прямо сейчас Лука гонит коней сюда, он в теле Алексея, он вернет ему силы. Настасья сразу приведет его к вам. Только держи его здесь, умоляю! Мы стараемся, но я не могу покинуть гостиную. Эта женщина…

Я видела её сомнение. На краткий миг у меня возникла предательская мысль — использовать узду, внушить ребенку видимость того, что отцу стало легче, подарить ей ложную надежду, чтобы её собственная магия, черпающая силы из любви, подпитала умирающего. Но совесть, или то, что от неё осталось, намертво запретила мне это делать. Я не могла лгать этой девочке, которая и так видела слишком много правды. Варвара ничего не ответила, лишь крепче сжала безжизненную руку отца. Она не верила мне, но она ждала.

Когда я вернулась в столовую, там царила странная атмосфера. Константин Петрович, вальяжно откинувшись на спинку стула, вел неспешную беседу с Изольдой. Он распрашивал её об Урале.

— ...удивительный край, не нахожу других слов, Изольда Генриховна, — его голос звучал витиевато и почти поэтично, что было совершенно на него не похоже. — Урал — это ведь позвоночник нашей империи. Каменный пояс, скрывающий в своих недрах такие тайны, от которых у столичных жителей кровь бы застыла в жилах. Мир железа, меди и нелюдимых людей, которые сами кажутся отлитыми из чугуна. Там горы не просто стоят — они дышат. Вы ведь жили в тех краях? Говорят, там в шахтах до сих пор слышны голоса тех, кто ушел в глубину пятьсот лет назад... Жесткий край, рождающий крепких людей и... непростые судьбы.

Изольда слушала его, чуть склонив голову. Свет свечей играл на её лице, создавая иллюзию живых теней, пробегавших по её коже. Она кивала, поддакивала, но я видела, как она напряжена.

— Вы так красиво описываете мою родину, Константин Петрович, — пропела она. — Но Урал — это еще и холод. Вечный, пронзительный холод, который пробирается под кожу и остается там навсегда. И железо... там всё пахнет им. Даже вода в ручьях имеет привкус крови.

— Вот как? — обер-прокурор поднял бровь. — Привкус крови... Очень точное замечание. Железо и кровь всегда идут рука об руку. Именно это дает России силу, вы не находите?

Я слушала их, боясь пошевелиться. Их диалог был похож на дуэль на шпагах, скрытых под кружевными платками. Обер-прокурор бил точно в цель, упоминая «железных людей» и «тайны недр», словно прощупывал — настоящая ли она или всего лишь морок, пришедший из этих самых глубин. И тут...

«Я здесь», — раздался в моей голове голос Луки.

Я вздрогнула. Я не услышала шума пролетки у ворот, не услышала, как Настасья открыла ему дверь. Дом был полон прислуги, гула голоса гостей за столом и звона посуды, но появление Луки было бесшумным, как скольжение тени по стене.

Но я была не единственной, кто это почувствовал. Изольда вдруг осеклась на полуслове. Её лицо на мгновение исказилось, утратив свою кукольную прелесть. Она резко повернула голову — не к двери столовой, а в сторону той стены, за которой, через несколько коридоров и лестничных пролетов, находилась комната с умирающим доктором. Она смотрела ровно туда, сквозь камень и дерево, сквозь все преграды нашего физического мира.

По моей спине пробежали колючие, ледяные мурашки. Она чувствовала его. Чувствовала того, кто пришел в дом. В столовой повисла свинцовая тишина. Даже ротмистр, казалось, на мгновение выплыл из своего тумана, почувствовав, как изменилась температура в комнате.

— Спаси его, Лука! — передала я ментально, почти задыхаясь от напряжения. — Она чувствует тебя! Если доктор умрет… Варвара нам не поможет больше, а я чувствую, что она может. Прошу! Плевать на обер-прокурора, делай что должен!

— Сделаю всё, что могу, — ответил он. В его голосе не было уверенности, только мрачная решимость воина, идущего на последний штурм.

Изольда занервничала. Её пальцы начали мелко и часто барабанить по столу. Она больше не улыбалась. Её взгляд метался по комнате, она то и дело поправляла свой медальон — похожий на тот, о котором она спрашивала меня раньше. Значит, их несколько, и этот тоже не простое украшение. Она словно искала в нём опору или дополнительную силу.

Обер-прокурор, заметив её перемену, медленно поставил бокал на стол и внимательно посмотрел на неё, а затем на дверь.

— Кажется, воздух в вашем доме стал слишком наэлектризованным, Анна Львовна, — негромко произнес он, и в его голосе снова зазвучал тот самый металл, о котором он только что рассуждал. — Словно кто-то невидимый вошел в эту комнату, не спросив разрешения... Я едва сдержалась, чтобы не встать, и не побежать к Луке.

— Это просто снег. Видите, он прекратился так неожиданно, а мороз, вероятно усилился. Смена давления, Константин Петрович, — сказала я, чувствуя, как узда начинает раскаляться от напряжения. — На Урале ведь тоже бывают снежные оттепели? — Я посмотрела прямо в глаза Изольде. Теперь я не пряталась. Теперь я хотела, чтобы она видела — я знаю. И я не отступлю.

Изольда нервно поправила выбившуюся прядь волос. Её кожа стала бледной, как пергамент, и в свете свечей стало заметно, что она мелко дрожит. Она встала.

— Прошу прощения… мне стало немного душно, — пробормотала она, ища поддержки у ротмистра, но тот лишь смотрел на неё с тем же остекленелым обожанием. — Глеб, милый, мне нужно выйти на воздух… буквально на минуту…

— Ни в коем случае, душа моя, — я тоже поднялась, преграждая ей путь своим взглядом. — Мы приоткроем окно. Слишком жарко натопили камины, боялись, что станет сыро. Петербург, он, конечно, не столь холоден, как Урал, но холода здесь… ветер от залива делает свое дело – усиливает сырость и этот, замеченный вами при нашей первой встрече, неприятный холодок по спине. Скоро подадут десерт. Вы ведь так хотели попробовать пирог из черники! Не лишайте нас своего общества.

Она замерла, и в её глазах на миг вспыхнуло то дикое, первобытное пламя, которое я уже видела у Изначальных тварей. Она поняла — я её раскрыла, и уже не выпущу. Игра началась по-крупному.