Глава 4

А вечером… Вечером я получила сюрприз. Романтический ужин, который устроил мой теперь уже жених. Это было странно, необычно, пугающе приятно.

Ужин проходил в небольшом, уютном будуаре с низким сводчатым потолком, где главным украшением был камин, в котором весело потрескивали поленья. Стол был накрыт не в гигантском парадном зале, что меня обрадовало — такая близость казалась более искренней.

Мое платье на этот раз было проще, но оттого не менее изящным — из мягкой шерсти цвета спелой вишни, с длинными рукавами и тонким серебряным поясом. Витольд встретил меня у двери. На нем не было сегодня блестящего парадного камзола, только темно-синий дублет и простые штаны, что делало его менее герцогом и более… человеком.

Стол ломился от яств, но все было утонченно и изысканно: запеченный фазан в медовом соусе, крошечные пирожки с дичью, груши, фаршированные орехами и сыром, и легкое игристое, цветом напоминающее жидкий янтарь. Оно было сладким и пьянящим, с ароматом летних ягод.

Но главным был не ужин. Главным была атмосфера. Пламя свечей в высоких подсвечниках отбрасывало танцующие тени на стены, смягчая черты лица Витольда. Исчезла его надменность, уступив место спокойной, внимательной учтивости. Он не говорил громких слов, не сыпал комплиментами. Он рассказывал.

Рассказывал о своих землях на севере, где ветер гуляет по вересковым пустошам, а в замках до сих пор живут предания о древних родах. О том, как в детстве учился фехтовать на этих самых галереях. Спросил и обо мне — осторожно, без нажима, словно боясь спугнуть. Я говорила скупо, общими фразами о «другом мире», где нет магии, но есть удивительные механизмы, и он слушал с неподдельным интересом, его глаза горели любопытством.

В какой-то момент слуга незаметно удалился, оставив нас одних. Треск поленьев в камине и тихий звон хрусталя стали единственными звуками, нарушавшими комфортную тишину. Витольд протянул руку через стол и коснулся моих пальцев. Его прикосновение было теплым и твердым.

— Вы не боитесь? — вдруг тихо спросил он. — Всего этого. Меня.

Я встретила его взгляд при свете пламени и покачала головой. Страх куда-то ушел, растворился в сладком вине, в тепле камина, в этом невероятном, но таком пронзительно-реальном моменте.

— Нет, — ответила я искренне. — Не боюсь.

Он улыбнулся, и это была первая по-настоящему мягкая, лишенная высокомерия улыбка, которую я у него видела. Она делала его лицо моложе.

— И я тоже перестаю бояться, — признался он. — Истинность… она всегда была для меня лишь строкой из старых книг. А теперь она сидит напротив.

Мы просидели так еще долго, разговаривая обо всем и ни о чем. И когда он проводил меня обратно в мои покои, его поцелуй в руку был уже не церемонным жестом, а долгим, полным невысказанного обещания прикосновением. Дверь в мою спальню закрылась, а я еще долго стояла, прислонившись к ней, чувствуя на своей коже тепло его губ и понимая, что мой холодный, осенний мир остался где-то бесконечно далеко.

Я легла в невероятно мягкую постель, утопая в шелках и бархате, и закрыла глаза. Тело было тяжелым от усталости и впечатлений, но ум еще трепетал, как струна. Перед сном я долго смотрела на огни города, мерцавшие вдали за стеклом, уже не чужие и не пугающие, а словно приветливо подмигивавшие мне.

И тогда мне приснился сон. Нежный и ясный, как утро.

Я стояла не в парадном зале, а в солнечной, просторной комнате с раскрытым окном. В воздухе пахло свежескошенной травой и сиренью. На полу, на разбросанных подушках, возились двое малышей — девочка с моими темными волосами и кареглазый мальчик с гордым подбородком Витольда. Они что-то горячо спорили над деревянной игрушечной крепостью.

Ко мне подошли сзади и обняли. Я узнала эти сильные, надежные руки, даже не оборачиваясь. Прижалась спиной к его груди, чувствуя тепло и покой.

— Опять твой сын хочет штурмовать погреб с вареньем, — тихо сказал Витольд мне в волосы. Его голос был спокоен и счастлив.

— Это наша дочь его подстрекает, — так же тихо ответила я, смеясь. — У нее твой характер.

Мы стояли так, молча наблюдая за детьми. Потом он повернул меня к себе, и в его глазах я увидела не шок и не изумление, а ту самую, обретенную тишину. Ту самую жизнь, которую мы построили вместе. Жизнь, в которой не было места пустоте и холодным дождям за окном. Были ссоры и примирения, шумные праздники и тихие вечера, были седины у него на висках и мои морщинки у глаз, которые он называл «отметками счастья».

Во сне я знала — это не фантазия. Это обещание. Предчувствие.

И когда я проснулась утром, на моих губах все еще оставалась улыбка. За окном светило солнце, а в груди было тепло и просторно, будто туда вместилось все то светлое будущее, что я только что увидела.