Глава 5

На следующее утро я проснулась от непривычного гула. Тишина дома, ставшая уже почти родной, была взорвана оживленными голосами, топотом каблуков по мрамору и радостными возгласами, доносившимися снизу. Я набросила шелковый халат и осторожно выглянула в коридор. Мимо промчалась служанка с охапкой свежего белья, сияя улыбкой до ушей.

— Гости, миледи! Со всех уголков империи! — выдохнула она на бегу.

Сердце у меня екнуло. Родственники. Те самые, о которых Витольд упоминал вскользь. Магия и впрямь оказалась прекрасной почтовой службой.

Витольд ждал меня у подножия парадной лестницы. В его глазах читалась легкая озабоченность, но не тревога, а скорее предвкушение.

— Не пугайтесь, — сказал он, беря мою руку и кладя ее себе на локоть. — Они все уже здесь. И, кажется, устроили нам смотр.

Зал был полон людей. Не чопорной, молчаливой аристократии, а самых настоящих, шумных и эмоциональных родственников. Дамы в пышных платьях ярких цветов, мужчины в нарядных дублетах — все говорили, смеялись, жестикулировали. И когда мы появились на лестнице, наступила мгновенная тишина, а потом все взгляды устремились на меня. Но в них не было осуждения или холодного любопытства. Было неподдельное, теплое, живое участие.

Первой ко мне подошла пожилая, но очень энергичная дама с седыми волосами, уложенными в сложную прическу.

— Ах, вот она, наша драгоценность! — воскликнула она, протягивая ко мне руки. Ее ладони были мягкими и теплыми. — Я тетя Амалия, сестра покойной матери Витольда. Наконец-то мы тебя видим, дитя мое!

За ней потянулись и другие. Молодые кузины — Эльфрида и Ильма — с восторгом разглядывали мое платье, забрасывая меня вопросами о фасоне. Дядюшка Генрих, дородный мужчина с седыми бакенбардами, хлопал Витольда по плечу и громогласно поздравлял: «Ну нашел же ты ее, племянник! Истинная! Да мы уж и не надеялись!»

Меня обнимали, целовали в щеки, называли «нашей девочкой» и «новой надеждой рода». Они не сомневались, не допрашивали о моем происхождении с подозрением. Наоборот, история о «другом мире» вызывала у них бурный восторг. Они засыпали меня вопросами о самолетах и телефонах, слушая с раскрытыми ртами, как дети.

За большим столом в столовой, уставленным новыми яствами, царила атмосфера настоящего семейного праздника. Тосты сменялись рассказами о забавных случаях из детства Витольда, что заставляло его краснеть и ворчать, но в его глазах таилась улыбка. Он сидел рядом со мной, и его рука время от времени ложилась поверх моей, легкое, ободряющее прикосновение.

Я смотрела на эти лица — смеющиеся, добрые, сияющие — и чувствовала, как последние остатки страха и недоверия тают, как утренний туман. Это не была чужая, враждебная среда. Это была большая, шумная, немного сумасшедшая, но бесконечно радушная семья. И они принимали меня без условий, просто потому, что я была той, кого они ждали.

Когда гости стали разъезжаться, обещая вернуться на свадьбу, тетя Амалия обняла меня на прощание.

— Ты принесла свет в этот дом, милая, — прошептала она. — И в нашего Витольда. Спасибо тебе.

Я осталась стоять в зале, опустевшем, но все еще наполненным эхом смеха и радости. Витольд подошел ко мне.

— Ну что? Выдержали испытание родней? — спросил он с улыбкой.

— Они прекрасны, — честно ответила я. — Как большое, теплое одеяло.

— Теперь это и ваша родня, — сказал он просто.

И в этих словах было все обещание того счастливого будущего, что я видела во сне.

Я улыбнулась в ответ, и это чувство было таким полным, таким ярким, что, казалось, заполнило каждый уголок моей души. Практически счастливой. Да, именно так. Это было хрупкое, новое состояние, похожее на первый солнечный луч после долгой зимы.

И в этот миг Витольд притянул меня к себе. Не властно и стремительно, как в тот первый раз, а нежно, почти ласково. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня к себе, а его губы накрыли мои с такой бесконечной бережностью, что у меня перехватило дыхание. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй… признания. Обещания.

Я растворилась в нем полностью. Мир сузился до вкуса его губ, до запаха его кожи — дорогого парфюма, смешанного с теплом его тела. Голова закружилась, в висках застучала кровь, и я перестала думать. Существовали только мы двое, а вокруг плескалось море какого-то пьянящего, золотого света. Я обвила его шею руками, отвечая ему с той же нежностью, с тем же доверием, которое наконец-то вытеснило последние остатки страха.

Очнулась я от легкого озноба. Лежала в своей огромной кровати под балдахином, и прохладный шелк простыни касался обнаженной кожи. Я медленно провела ладонью по своему бедру, ощущая под пальцами гладкость кожи, и осознание происшедшего накатило на меня не стыдом, а странным, трепетным спокойствием.

В памяти всплывали обрывки: его руки, снимающие с меня платье с невероятной бережностью; прикосновение его губ к моей шее, плечам; шепот, слова которого я не могла разобрать, но интонация которых была слаще любой музыки; его тело, теплое и сильное, рядом со мной в полумраке комнаты.

Я повернулась на бок. На соседней подушке осталась легкая вмятина. Рядом на стуле аккуратно видело мое вечернее платье. В камине догорали угли, отбрасывая на стены танцующие отсветы.

И вместо смущения или паники я почувствовала лишь глубочайшую, умиротворяющую правоту происходящего. Это было не вульгарно, не постыдно. Это было… естественно. Как смена времен года. Как рассвет после долгой ночи. В этом была какая-то древняя, простая магия, которую я, наконец, поняла.

Я укрылась одеялом до подбородка, чувствуя, как по телу разливается приятная истома. И тихо улыбнулась в полумрак. Мой холодный осенний дождь остался в другом мире. А здесь, в этой комнате, пахло любовью. И это было самое настоящее волшебство.