Глава 10

В ресторан я приехала через сорок минут. Всю дорогу в такси я сжимала в руках книгу, которую он оставил, и смотрела на неоновые огни города, мелькающие за окном. Мысли путались, сердце колотилось, и я чувствовала себя так, будто стою на краю обрыва и собираюсь прыгнуть. Не в пустоту — в нечто новое, неизведанное, пугающее своей неизвестностью. Но я уже сделала выбор. Я ехала к нему.

Водитель остановился у знакомого здания, и я вышла на тротуар. «Весенняя терраса» светилась огнями на последнем этаже, и где-то там, на кухне, Алексей ждал меня. Я поднялась в лифте, прошла через пустой зал, который уже начала узнавать, и толкнула дверь на кухню.

Он стоял у плиты, в белом кителе и клетчатых штанах, и помешивал что-то в сотейнике. Запах — травы, сливочное масло, какой-то пряный соус — ударил в нос, и у меня заурчало в животе. Я не ела с утра, слишком нервничала.

— Привет, — сказала я, и он обернулся.

В его глазах — сначала удивление, потом радость, потом осторожность. Он поставил сотейник на конфорку, выключил огонь, вытер руки о полотенце и сделал шаг ко мне.

— Ты приехала, — сказал он, и в его голосе было столько всего — надежда, неверие, счастье.

— Я же обещала.

Мы стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами, но я чувствовала эту дистанцию как пропасть. Или как мост, который нужно перейти.

— Ты говорила, что скучаешь, — напомнил он.

— Скучала, — призналась я. — Очень.

— Я тоже. Каждый день. Каждый час.

Он шагнул ближе, и я почувствовала запах его одеколона — свежий, цитрусовый, с нотками дерева. Мои руки сами собой сжали книгу, которую я всё ещё держала.

— Я принесла её, — сказала я, показывая на «Весенние цветы». — Твою книгу.

— Она теперь твоя, — он улыбнулся. — Я купил её для тебя.

— Я прочитала про лилии, — я смотрела на него, чувствуя, как внутри зреет вопрос, который я откладывала слишком долго. — «Я помню о тебе». Это ты хотел сказать?

Он помолчал, потом кивнул.

— Я всегда помнил о тебе, Эмилия. Каждый день. Все семь лет.

Я хотела спросить что-то ещё, но слова застряли в горле. Слишком много всего накопилось — вопросов, сомнений, страхов. И главный из них, тот, который мучил меня с того самого утра, когда я открыла дверь и увидела лилии.

— Почему 8 марта? — спросила я. — Почему лилии?

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом взял меня за руку — осторожно, будто боялся, что я отдерну — и сказал:

— Пойдём. Я хочу показать тебе кое-что.

Он провёл меня через кухню, через служебный коридор, и мы вышли на террасу. Вечерний город простирался внизу, сверкая огнями, а над головой, сквозь стеклянный потолок, виднелось звёздное небо. Но он повёл меня не к столику, а к небольшой нише, которую я раньше не замечала, — уютному уголку с диваном и низким столиком, на котором стояла ваза с белыми лилиями.

— Садись, — сказал он, и я села, чувствуя, как мягкий диван обволакивает меня.

Он сел напротив, на край столика, так что наши колени почти касались. Взял мои руки в свои, и я не отдернула.

— Ты спросила про 8 марта, — начал он. — Я скажу тебе. Но это долгая история. Ты готова слушать?

— Готова.

Он глубоко вздохнул, словно собирался с силами, и начал.

— Ты помнишь, как мы закончили школу? Выпускной. Ты стояла у окна в белом фартуке, с букетом, и смотрела на улицу. Я подошёл и сказал: «Ну что, Соболева, отмучилась?». А потом ушёл.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я тогда хотел сказать другое. Я хотел сказать, что ты самая красивая. Что мне жаль. Что я был дураком. Но я не умел. Я никогда не умел говорить правильные слова. И я ушёл, зная, что больше не увижу тебя. Что ты уйдёшь из моей жизни, и я никогда не смогу всё исправить.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Я ждала.

— После школы я уехал. Уехал, потому что не мог оставаться в городе, где всё напоминало о тебе. В Питере я поступил на повара. Работал, учился, стажировался во Франции. Я стал другим человеком. Но я никогда не забывал о тебе. Иногда, когда я готовил, я представлял, что готовлю для тебя. Когда я видел что-то красивое — цветы, закат, здание, — я думал: а понравилось бы это тебе? Я следил за тобой в соцсетях, читал твои интервью, смотрел проекты. Я знал, что ты стала дизайнером, что ты талантлива, что ты одна. И каждый раз, когда я видел твоё фото, я думал: может быть, сейчас? Может быть, я уже достаточно изменился, чтобы написать?

— Почему не написал? — спросила я.

— Боялся, — признался он. — Боялся, что ты не ответишь. Боялся, что ты скажешь: «Отстань, Гаршин, ты мне всю жизнь испортил». Боялся, что я всё ещё тот мальчишка, который делал тебе больно. И я ждал. Ждал, пока стану тем, кто имеет право на твой ответ.

— И что изменилось 8 марта?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую смесь надежды и страха, которая делала его уязвимым.

— В этом году 8 марта я пришёл в ресторан рано утром, чтобы подготовиться к вечернему банкету. И вдруг понял: я больше не могу. Я больше не могу просто наблюдать за твоей жизнью со стороны. Не могу каждую весну думать: а что, если? Не могу просыпаться и знать, что ты где-то там, а я здесь, и между нами — семь лет молчания. Я понял, что если не сделаю этот шаг сейчас, то не сделаю никогда. Что буду ждать до бесконечности, пока стану «достаточно хорошим», а жизнь пройдёт мимо.

— И ты решил прислать цветы.

— Я решил действовать, — он кивнул. — Я хотел, чтобы ты знала: кто-то думает о тебе. Кто-то хочет сделать тебе приятно. Кто-то ждёт встречи. Я не знал, придёшь ли ты. Я не знал, узнаешь ли меня. Но я должен был попробовать.

— А лилии? — спросила я. — Почему именно они?

Он улыбнулся — той улыбкой, которая делала его мальчишкой, стоящим на пороге чего-то большого.

— Лилии — твои любимые цветы, — сказал он. — Ты говорила об этом в девятом классе на уроке биологии. Мы проходили символику цветов, и ты сказала: «Лилии — это возрождение и чистота. Когда я буду взрослой, у меня дома всегда будут стоять лилии». Я запомнил.

Я не помнила этот урок. Совсем. Но он запомнил. Семь лет.

— Лилии — символ чистоты и возрождения, — продолжил он. — Для меня они стали символом надежды. Надежды, что ты сможешь увидеть во мне не того мальчишку, а того, кем я стал. Надежды, что мы сможем начать заново. Что весна пришла не только в город, но и в наши жизни.

Я смотрела на него, и что-то во мне таяло. Та броня, которую я строила годами, — она трещала, плавилась, рассыпалась под его словами, как льдина под весенним солнцем.

— А 8 марта? — спросила я. — Почему именно этот день?

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Потому что 8 марта — день, когда всё начинается заново, — сказал он. — Не календарная весна, а настоящая. День, когда можно исправить ошибки. Попросить прощения. Дать второй шанс. Я хотел, чтобы этот день стал для нас началом. Началом чего-то нового. Даже если ты не придёшь в первый раз, даже если не ответишь, — я знал, что попробую снова. Потому что ты стоишь того, чтобы пытаться.

Он замолчал, и я почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Я сдерживала их изо всех сил, но они текли, и я не могла их остановить.

— Эмилия, — он протянул руку, вытер слезу с моей щеки. — Не плачь.

— Я не плачу, — всхлипнула я. — Я просто… я не знала. Я думала, что ты издевался надо мной. Что я была для тебя мишенью. А ты всё это время…

— Я всё это время помнил о тебе, — закончил он за меня. — Каждый день. Каждую минуту. Я помнил, как ты рисуешь, как улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Как ты поправляешь очки, когда сердишься. Как говоришь про лимонные пирожные. Я помнил всё, Эмилия. Всё.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то переворачивалось. Не лёд таял — что-то более сложное, более глубокое. Понимание. Принятие. И ещё — что-то, чему я боялась дать имя.

— Я тоже помнила, — сказала я, и это признание вырвалось само, без моего разрешения. — Я не хотела. Я старалась забыть. Но я помнила. Каждую обиду, каждую боль. Потому что… потому что ты был важен для меня. Даже когда я ненавидела.

Он замер, глядя на меня с таким выражением, будто я сказала что-то невероятное.

— Ты помнила меня? — переспросил он.

— Я помнила тебя, — повторила я. — Я думала, что это ненависть. Но, наверное, это было что-то другое. Что-то, чему я не хотела давать имя.

— И что это было? — спросил он, и в его голосе я услышала надежду.

Я смотрела на него, и в голове крутились обрывки школьных воспоминаний. Как он смотрел на меня в классе. Как прятал мой дневник, чтобы я обратила на него внимание. Как рисовал карикатуры, чтобы я на него посмотрела. Как подошёл на выпускном и сказал дурацкую фразу, потому что не умел говорить правильные слова. И как я всю ночь плакала, не потому что он меня обидел, а потому что… потому что он уходил. Он уходил из моей жизни, и я не знала, что с этим делать.

— Я не знаю, — сказала я честно. — Но я хочу узнать.

Он взял мои руки в свои, и я почувствовала, как дрожат его пальцы.

— Эмилия, я не прошу тебя простить меня сейчас. Я не прошу тебя забыть всё, что было. Я прошу только об одном: дай мне шанс. Позволь мне быть рядом. Позволь показать тебе, что я изменился. Позволь… — он замолчал, будто боясь произнести следующее слово.

— Что? — спросила я.

— Позволь любить тебя, — сказал он, и в его глазах стояли слёзы. — Не за прошлое, не за настоящее. Просто потому, что я не могу иначе. Я не могу не думать о тебе. Не могу не вспоминать. Не могу не надеяться, что однажды ты скажешь, что я достоин.

Я смотрела на него, и сердце моё сдавалось. Не потому, что я забыла прошлое. Не потому, что я простила. А потому, что я поняла: всё это время я ждала не извинений. Я ждала, чтобы он сказал эти слова. Чтобы признался, что я была для него важна. Чтобы объяснил, почему он делал мне больно. Чтобы попросил прощения не для того, чтобы облегчить свою совесть, а чтобы я могла начать жить заново.

— Алексей, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я не знаю, смогу ли я простить тебя. Не сейчас. Может быть, никогда. Но я знаю одно: я больше не хочу от тебя убегать. Я не хочу брать паузы. Я не хочу делать вид, что ничего не чувствую.

— А что ты чувствуешь? — спросил он.

Я посмотрела на него, и в голове пронеслось всё: лилии, платье, ресторан, пирожные, книга, его руки, которые растирали мои замёрзшие пальцы, его глаза, которые смотрели на меня так, будто я — чудо.

— Я чувствую, что ты мне нужен, — сказала я, и это было самое честное, что я сказала за последние годы. — Я не знаю, любовь это или что-то другое. Но я знаю, что когда ты рядом, я перестаю бояться. А когда тебя нет — я скучаю.

Он смотрел на меня, и в его глазах загорался тот самый огонёк — тёплый, живой, настоящий.

— Эмилия, — сказал он, и его голос был таким же дрожащим, как мои руки. — Ты даже не представляешь, сколько значат для меня эти слова.

— Тогда не заставляй меня ждать, — сказала я, и это прозвучало как вызов. — Докажи, что ты изменился. Не цветами и не ресторанами. Просто будь рядом. Когда мне страшно, когда я сомневаюсь, когда мне кажется, что я не справлюсь. Будь рядом. И мы посмотрим, что из этого выйдет.

Он кивнул, и я увидела, как по его щеке скатилась слеза.

— Я буду рядом, — сказал он. — Всегда. Обещаю.

Я не знала, верить ли обещаниям. Слишком много раз мне их давали и слишком часто нарушали. Но когда он смотрел на меня так, я чувствовала, что могу попробовать. Что я готова рискнуть. Что, возможно, это тот самый шанс, которого я ждала всю жизнь.

Он поднял руку, осторожно убрал прядь волос, упавшую мне на лицо. Его пальцы задержались на моей щеке, и я почувствовала тепло, которое разливалось по всему телу.

— Можно? — спросил он, и я поняла, о чём он спрашивает.

Я кивнула.

Он наклонился, и я закрыла глаза. Его губы коснулись моего лба — легко, бережно, как будто он боялся сделать больно. Потом щеки. Потом — уголка губ. Я чувствовала его дыхание, его запах, его дрожь. И в этом поцелуе было не страсть, а нечто большее — благодарность, надежда, обещание.

— Спасибо, — прошептал он, отстраняясь. — Спасибо, что дала мне шанс.

Я открыла глаза, посмотрела на него. На его лицо, которое было таким знакомым и таким новым одновременно. На его глаза, в которых я видела себя. И поняла, что сделала правильный выбор.

— Не благодари, — сказала я. — Докажи.

Он улыбнулся — той улыбкой, которая делала его мальчишкой, стоящим на пороге чего-то большого. И в этой улыбке я увидела не врага, не задиру, не мучителя. А человека, который долго ждал и наконец получил шанс. Человека, который, возможно, действительно изменился. Человека, который, возможно, стоил того, чтобы рискнуть.

Мы сидели на террасе, глядя на звёздное небо, и я чувствовала, как внутри меня что-то успокаивается. Не потому, что я нашла ответы. А потому, что я наконец перестала бояться вопросов.

Весна пришла. И вместе с ней — возможность начать заново. Не с чистого листа — слишком много было прожито, слишком много выстрадано. Но с надеждой. С верой. С пониманием, что иногда враги оказываются просто теми, кто не умел любить. А иногда — теми, кто учится.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— Твои пирожные остыли.

Он рассмеялся — легко, свободно, и я поняла, что этот смех я хочу слышать всегда.

— Я испеку новые, — сказал он. — Для тебя — всегда.

И я поверила. Не потому, что он обещал. А потому, что он уже доказал: сто тридцать семь попыток, семь лет ожидания, лилии, тюльпаны, книга, пирожные — всё это было ради одного. Ради того, чтобы я сидела здесь, рядом с ним, и чувствовала, как сердце сдаётся.

Не врагу. Не задире. Не мучителю.

А человеку, который ждал семь лет.