Глава 11. Ничем не напугать

Часы в золочёной раме громко тикали на залитой светом стене. Сердце билось тихо и глухо, щекоча горло. Может, зря мы всё это задумали? Что если нас застукают?! Как мы будем выкручиваться? Как объясним всё это Кузнецову?!

– Лиз, ты уверена?.. – прошептала я, замерев от скрипа двери в ректорскую.

– Шшш! – шикнула та на меня. – Проходи давай! Сыр, ты на стрёме! Если что, отмотаешь время!..

– А вдруг у меня не получится? – шипел тот, сверкая глазами. – Тебя-то батя опять отмажет, а нам с Никой как тогда быть?!

– Хватит каркать! – огрызнулась Лизка, утягивая меня за собой и прикрывая дверь. – Сами же говорили, что нам нужны улики! Ну, на крайней случай, не улики, а хотя бы зацепки…

В приёмной никого не было, кабинет тоже пустовал. Иван Иванович и его секретарша на большой перемене любили хорошо покушать в столовой – прямо вместе со студентами, как простые люди – чем мы и воспользовались.

– И что теперь? – подойдя к массивному дубовому столу, я оглянулась на подругу. Золотая птица-статуэтка, раскинув крылья, осуждающе на нас смотрела. – Ключ от ящиков Кузнецов всегда носит с собой. Не взламывать же!

– Зачем ломать мебель, когда есть компьютер! – дёрнув мышкой, Лизка вывела ректорский ноут из режима сна. – Он только на реальных ключах и замках помешан, а сюда пароль не ставит!

Палец со свежим френч-маникюром беспардонно защёлкал по папкам:

– Вот, пожалуйста! У него тут «компромат» на всех преподов! Сейчас мы всё про этого Чернова узнаем!..

Но уже через полминуты оптимизм Чародеевой куда-то испарился:

– Хм, странно… – протянула она. – Видишь, у остальных есть подробное досье, а у него – ничего. Как будто он вообще к нам официально не трудоустраивался.

– Как такое может быть? Он что, самозванец?

– Навряд ли. Скорее, его папку Кузнецов по дружбе куда-то тщательно спрятал, и мы её так просто не найдём, – сняв с запястья резинку, Лизка собрала волосы в хвост. – Ладно, раз уж мы здесь, то давай тогда посмотрим, было ли что-то общее у пятерых пропавших девочек…

Пока она хладнокровно изучала личные дела жертв, я вся взмокла. Казалось, прошла уже целая вечность, и Кузнецов вот-вот нагрянет, а мы, вместо того чтобы делать ноги, тратим время зря.

Судя по анкетам, три девушки учились на первом курсе в группе «М», одна на втором в группе «У» и ещё одна на четвёртом – тоже в «У». Работали с разными видами оргона. Двое были отличницами, остальные хорошистками. Одна, как выяснилось, не жила в общаге, а снимала рядом квартиру, а ещё одна – урождённая петербурженка. Цвет глаз, цвет волос, рост, вес – всё отличается. Разве что в пункте под названием «Активация Кундалини» у всех стоял прочерк, но когда я указала на это Лизке, она только отмахнулась:

– Это мы и так знаем.

– Ты знаешь, а я нет. Что ещё за Кундалини?

– Девственницы они.

Я аж задохнулась от негодования:

– Зачем Кузнецову эта информация?! Это же личное! Да ещё и в досье на всеобщее обозрение такое выносить!..

– Это важно для парных практик на старших курсах. Не парься. Давай лучше поглядим, как у них было с посещаемостью…

– Что ещё за парные практики?! – не унималась я.

– Опачки-и!.. – протянула Лизка. – Тут уже кое-что интересное!

Склонившись, я уставилась в монитор. Девушки учились прилежно, занятия пропускали только по уважительным причинам и очень редко, а вдобавок – по вечерам посещали дополнительные кружки. Кто-то изучал каллиграфию, кто-то археологию, кто-то английский. Но помимо этого все пятеро – я почувствовала, как холодеют руки – в феврале записались на кружок по фортепиано к Чернову!

– Девки, шухер! – шёпотом прокричал, ворвавшись в ректорскую, Яшка. – Сюда идёт философ!

Лизка сперва нахмурилась, но тут же расслабилась:

– Спокуха, он же слепой.

– Ага, слепой, хрен там! – Сыр словно невзначай коснулся пальцами груди. – Давайте быстрее, короче!

Лизка наспех перефоткала на свой телефон открытые файлы. Отправив ноут обратно в сон, мы вывалились в приёмную, и ровно в этот же момент в приоткрытую дверь просунулась белая трость. Словно по команде мы все втроём слились со стенами и задержали дыхание.

– Верочка, мне бы с Иван Ивановичем переговорить… – слепой профессор сощурился, вглядываясь в пустоту перед собой, потом воскликнул. – А, это вы, ребята! Тоже ждёте?.. Верочка, получается, отошла пообедать. А проветрить, как всегда, забыла. Непорядок…

Снова застучала по кафелю трость. Философ подошёл к панорамному окну и, щёлкнув запорами, настежь распахнул золотистую раму. Ветер, ворвавшийся в комнату, взворошил бумаги на столе.

Неужели он опять планирует это сделать?! Слепящее солнце залило его худощавую фигуру в белом костюме, и она растаяла словно кусочек сахара в горячем молоке. Но нет, на этот раз он не упал, не спрыгнул и даже не улетел ввысь как крылатый ангел. Повернувшись спиной к окну, он сделал шаг, выходя из пятна яркого света, и цыкнул:

– Ребята, подождите-ка лучше в коридоре, пока здесь проветривается, а то неровен час простудитесь…

Нас не пришлось упрашивать дважды. Толкаясь, мы выскочили за дверь, даже забыв попрощаться.

– Уф! – выдохнул Яшка, в изнеможении привалившись к стене. – Пронесло! А могли бы отчислить, между прочим!..

* * *

Вечером мне позвонил Паша и предложил сходить в кино. Я ждала этого звонка все прошлые выходные и всю учебную неделю, но в итоге оказалась совершенно к нему не готова. Промямлив, что-то про «надо подумать», я пообещала перезвонить ему позже.

Лизка, зашедшая погостить ко мне в общагу, по обыкновению сидела с ногами на второй, пустующей кровати, подтянув к животу колени. В её руках дымилась кружка с какао, в котором плавали зефирки.

– Ты что это? – глядя, как я откидываю подальше телефон, подруга хитро прищурилась. – Испугалась всё-таки?

– Не знаю даже. Так-то он вроде ничего, но что-то в нём меня… настораживает.

– Да ерунда! Нормальный парень. Просто у вас полярные вибрации оргона – у тебя красный спектр, а у него фиолетовый…

– А что за фиолетовый оргон? Мне Сыр совсем ничего про него не рассказал.

Чародеева вновь взялась за какао и тянула его теперь нарочито медленно, смакуя каждый глоток.

– Таких людей очень мало, – наконец, ответила уклончиво, – в обычной жизни ты их вряд ли встретишь. У нас их называют трансформационными мастерами.

– А если поточнее? Кем Паша будет работать, когда выпустится?

– Поточнее… – замялась Лизка. – Как бы тебе объяснить… В ЛИМБе под трансформацией имеют в виду… смерть.

– Он патологоанатом, что ли? – я поёжилась.

– Нет, ну что ты! Это было бы слишком! Он… – выцепив ногтями маршмеллоу со дна, рыжая отправила его к себе в рот и облизала пальцы. – Медиум-некромант. Общается с душами умерших. В ФСБ такие нарасхват – помогают расследовать убийства…

Лизка старалась говорить непринуждённо – как будто я каждый день знакомлюсь с некромантами – подумаешь, невидаль! И при этом тщательно подбирала каждое слово, то и дело поднимая на меня глаза, чтобы проверить реакцию. Увидев мою недрогнувшую мину (спустя неделю обучения в ЛИМБе меня уже ничем не напугать), она добавила с напускной лёгкостью:

– А ещё он умеет оживлять жмуриков. Про магию вуду слышала что-нибудь?.. Разумеется, оживают только тела – не мозг и не душа, но зато получаются прикольные зомби…

Кажется, насчёт «ничем не напугать» я погорячилась. Недооценила.

– Так, стоп, хватит, – решительно оборвала её я. – Ни слова больше! Мне с ним ещё на свидание завтра идти!..

* * *

Очередная лекция по истории – очередной повод испортить себе настроение. Мерзкого Савелия Моисеевича наши студенты за глаза прозвали сокращённо – «СМ», и Лизка подметила, что это вполне могло бы расшифровываться как «Садист-Мазохист».

На этот раз опоздавших не было. Все сидели притихшие и заранее готовились к худшему.

– История – свет истины, свидетель прошлого, учитель жизни, вестник старины… – протяжно и заунывно, словно мантру, декламировал с кафедры препод. Изо всех сил изображая заинтересованность, мы сосредоточенно записывали в тетради беспорядочный поток сознания. Неожиданно СМ оборвался и замолчал.

В аудитории повисла тишина, которую нарушало только мерное тикание часов. Историк не моргая смотрел на нас, а мы на него.

– Впрочем, что я перед вами распинаюсь, – выдохнул он после затянувшейся паузы. – Вы всё равно ничего не поймёте. Нет у вас ни истины, ни жизни, ни прошлого! Иваны, родства не помнящие. История для вашего брата – пустой звук!

Так, всё понятно, дальше за ним записывать явно не имеет смысла. Яшка, следом за мной, отложил ручку.

– Пишите-пишите! – резко, словно взорвавшись, выкрикнул преподаватель, брызгая слюной и потрясая двойным подбородком. Лицо его побагровело, он тяжело поднялся со своего места, опираясь пухлыми ладонями на кафедру. – Пишите, а то и это забудете! И снова так ничему и не научитесь, бестолочи! В ваши дырявые уши как влетает, так и вылетает. Всё, чему я учил вас на прошлой лекции – мимо кассы, правильно? Да что там, уверен, вы не помните даже, что ели сегодня на завтрак. Пропащее поколение… Пустое! И головы у вас пусты – словно так называемые учебники этого вашего… Валерьяна Невменяевича! Tabula rasa!

– Что за табулараса? – сердито прошипела Лизка за моей спиной. – Ругается ещё!..

– Глухими и слепыми пришли на мою лекцию, такими же и уйдёте – как ушли из школы без единого зерна истины в бестолковых котелках!..

– А вот и нет, Савелий Моисеевич! – выкрикнула рыжая со своего места. – У меня в школе по истории была пятёрка!

Савелий резко замолчал, потом громко и надолго закашлялся. В конце концов в горле у него что-то булькнуло, и он, звучно проглотив комок, принялся пристально сверлить Лизку взглядом.

– А вот и да, Екатерина! – проскрипел он наконец. – Почему вы спорите с преподавателем? Вас не учили хорошим манерам при королевском дворе, Екатерина Великая? Ха-ха… что? Елизавета? Неважно. Какая разница, тоже королевское имя. В любом случае главное то, что я тут абсолютно прав. И докажу это! А ну-ка, поведайте мне, в каком году отменили крепостное право?

– Причём здесь это? – теперь уже возмутился Яшка. – Разве вы не должны учить нас управлять временем?

– А что я, по-вашему, делаю, молодой человек?.. Допустим, вы овладеете перемещением в прошлое… в чём я, конечно, сомневаюсь… но если вдруг такое свершится, то как именно тогда вы поймёте, в каком году или хотя бы в каком веке оказались?! Ну, Екатерина, что же вы молчите? Не знаете ответа на мой вопрос – что и требовалось доказать! Ничегошеньки-то вы не помните! Удивительно, как вы свои имена-то ещё не забыли! Живёте, как мотыльки, одним днём!.. – Моисеевич грохнул увесистым кулаком по столу. – Значит так!

Он полез в свой огромный кожаный портфель и извлёк из него стопку замусоленных бумажек.

– Видел я в журнале ваши вчерашние двойки по истории искусств. Гляжу, этот ваш байкер… Лев Сталесплавович… не даёт вам спуску, – пробормотал он, надув губы. – Не побоялся, чёртяка, поставить оценки, которых вы заслуживаете! Чем я хуже – опытный, достойный преподаватель?! Я тоже имею право на объективное мнение!.. Итак – тихо! – прямо сейчас пишем тест на знание истории российского государства!

Тяжело сопя и пыхтя, словно пароход, он поплыл между рядами, раскладывая на столы пригорюнившихся студентов листочки с вопросами. Обойдя всех, вернулся на своё место и с силой грохнулся на преподавательский стул. Протяжный, жалобный скрип разнёсся по аудитории, но несчастный предмет мебели каким-то чудом устоял.

– Любые звуки, которые я услышу, будут приравнены к попытке списать и приведут к выставлению двойки автоматом. Трудитесь честно, друзья мои! Это вам полезно. Как мы знаем, «лучшее, что нам даёт история – это возбуждаемый ею энтузиазм». Ха-ха!..

Зашуршали по бумаге ручки, зашелестели страницы. В тесте оказалось сто с лишним заданий, и студенты в поте лица старались за остаток пары заполнить хотя бы половину из них. Особенно Яшка строчил как пулемёт, не отрывая руки. Судя по то и дело сужающимся зрачкам, явно «читил» – подглядывал за правильными ответами в прошлое. Поколебавшись немного, я решила, что ничего страшного не будет, если и я у него кое-где подгляжу.

За пять минут до окончания занятия Савелий Моисеевич злорадно объявил, что наша «песенка спета» и велел складывать работы на его стол.

– Ручки отложили! Отложили, я сказал! И чтобы никаких доделок! Кто не успел, тот опоздал! Историю нельзя переписать!

Схватив собравшуюся стопку листов, препод брезгливо осмотрел её со всех сторон. Поднялся. Закинул на плечо ремень своего потёртого портфеля, задрал нос и, не прощаясь, направился к выходу из аудитории.

Поравнявшись со стоявшей у двери урной, Савелий Моисеевич презрительно фыркнул, притопнул ногой и, так и не проверив наши работы, швырнул их в мусор.