Эпилог
– Никушка, почему ты не познакомила нас на балу? Рассказывай, кто он? На каком курсе учится? Как зовут?
– Ты о ком?
– Доча, не отнекивайся! Мы с папой видели, как вы целовались на танцполе!
Только этого ещё не хватало!
– Признавайся, ты ведь потом убежала с праздника с этим мальчиком?
– Мам, нет. И это не мальчик, а…
«Монстр, чудовище, химера, дьявол!» – хотелось прокричать мне, но я сдержалась и продолжила наиболее, казалось бы, безобидно:
– …а наш препод по истории искусств.
– Ника, да ты что! – даже на расстоянии, по телефону, я явственно увидела, как мама далеко в Москве всплеснула руками. – Ведь так нельзя!
– Я знаю, мам. Между нами ничего нет. Я просто…
Я осеклась, прикидывая, как лучше закончить фразу, чтобы сильно никого не шокировать. Я просто… выпила лишнего? Нет, это в мамином понимании ещё хуже, чем запретный роман. Хватит ей того, что тридцать первого декабря папа, прямо как герой «Иронии судьбы», напился со школьными товарищами в хлам.
Я просто… очень хочу исправить двойку по индивидуалке? Что-то подсказывает, что про мою смертельную драку в метро и жирный «неуд», который Чернов всё же влепил потом мне в ведомость, ей лучше не знать.
Я просто… расследую с друзьями ритуальные убийства девственниц?.. Да маму от такого заявления Кондратий хватит!
– Я просто… хотела отомстить Паше, – пролепетала я, наконец. – Заставить его поревновать.
– А кто такой Паша? Это твой мальчик? На каком курсе учится?..
Я облегчённо вздохнула. Кажется, разговор замкнулся в кольцо, как мифологический уроборос, кусающий свой собственный хвост, и мамины вопросы теперь пойдут по кругу. Впрочем, это хорошо. Про Пашу я легко ей расскажу. Главное – увести беседу подальше от волнующей темы…
В ту ночь Лизка с Яшкой нашли меня на ступенях Исаакиевского собора в совершенно невменяемом состоянии. Изорванная алая ткань моего платья растекалась по серому граниту как кровь. Я ничего не видела перед собой – словно ослепла – почти не слышала слов и совсем лишилась голоса. Помню только их прикосновения: Лизка гладила меня по голове, снимая с волос крошки строительной краски, позолоту и побелку, а Яшка держал за обе руки. В итоге они отнесли меня в общагу, сказав родителям, что я переутомилась, и там мне только к утру удалось прийти в себя. А к вечеру следующего дня я вспомнила про запонку Чернова, лежавшую у меня в сумочке, и внутри снова всё перевернулось…
Символ Сатурна на гравировке почернел. Геометрические фигуры вокруг него потускнели, став едва заметными. Рисунок, отпечатанный на металле, сейчас был однотонным, без единого намёка на красный цвет.
В руководствах и энциклопедиях по каллиграфической магии я не нашла никакой информации о разрешающих печатях, кроме сухой короткой теории. Оно и понятно – эту разработку держат от бессмертных в строжайшем секрете, ведь с помощью разрешающей печати можно отменить действие всех ранее наложенных запрещающих. Ценный артефакт даёт зелёный свет любому колдовству и раскрывает всю силу спиралей. Скорее всего, работает он не только за счёт рисунка – вероятно, нужен особый химический состав металла, специфический способ его отливки, определённый день лунного цикла и так далее. Возможно даже, его настраивают персонально под ауру конкретного владельца – так, чтобы им не мог воспользоваться никто другой. Впрочем, последнее я совсем скоро проверю…
Красный туман сгущается. Какая-то часть меня – смелая и безжалостная – действует на автомате, а сама я до конца не осознаю, что происходит. Взяв синюю шариковую ручку, я по памяти рисую на левой руке запрещающую печать стихии огня. Для этого мне не нужны учебники и энциклопедии. Я легко могу начертить каждый её символ, каждый мельчайший штрих с закрытыми глазами. Запомнила кожей.
Стоя в центре комнаты, пытаюсь трансформироваться. Дым вырывается из спины слабыми урывками – как из выхлопной трубы неисправного автомобиля, который никак не может завестись. Зрение мутнеет. По ладони течёт кровь, крылья не выходят до конца. Чем больше они показываются наружу, тем сильнее горит рана на руке. Линии жизни плавятся под жёлтым вздувающимся ожогом.
Когда боль достигает пика, я зажмуриваюсь и втыкаю острый штырь разрешающей печати в самый центр своей ладони – он проходит внутрь почти до кости и вонзается в вену.
В голове проясняется. Ожог успокаивается, будто я сунула руку в холодную воду. Символ Сатурна ярко вспыхивает, наливаясь моей кровью. Проявляются красными линиями скрещенные острые ромбы. Буквы неизвестного алфавита пульсируют бурым светом в такт моему сердцебиению.
Я словно просыпаюсь от долгого сна. Моя аура взрывается светом, расширяясь и захватывая всё здание общежития. Реальность с трудом меня выдерживает. Где-то лопается лампочка. Где-то коротит проводка. Где-то сходит с ума датчик пожарной сигнализации. Бетонная клетка становится для меня слишком тесной.
Жалобно скрипит оконная рама – с треском расходятся старые, наглухо завинченные шурупами деревянные створки. Им больше меня не сдержать. Теперь меня никто не остановит.
Ледяной ветер врывается в комнату, но мне не холодно. Открыв нараспашку окно, я расправляю чёрные крылья.