Глава 1

То, что я перерос программу первого курса института, стало понятно на зимней сессии. Нет, математику и физику я добросовестно учил, но общая химия и качественный анализ уже откровенно отставали от того, что я знал. На экзамене у Ковалёва я затеял с ним спор по поводу классического разделения катионов. Доцент требовал от меня наизусть расписать громоздкий сероводородный метод, а я возьми и ляпни, что гонять растворы по пробиркам и часами нюхать тухлые яйца — это уже девятнадцатый век. И что будущее аналитики за автоматическими приборами, спектрофотометрией и газовой хроматографией.

Своё заслуженное отлично я получил, но результат заставил меня задуматься о том, чтобы сдать часть экзаменов за первый курс досрочно. Со своими выкладками отправился к декану. Тот к такому вопросу от человека, уже получившего два авторских свидетельства в области химии, отнёсся с пониманием. Черканул на листке распоряжение и отмахнулся. Мол, ты большой мальчик, сам решай дальше и договаривайся с преподавателями.

План у меня был простой и наглый: пользуясь разрешением, за оставшиеся недели зимы экстерном закрыть вторую половину высшей математики, сдать чертежи по «начерталке» за весь курс и досрочно отчитаться по техническому английскому. Тратить весенний семестр на школьное разжёвывание элементарных истин я не собирался. Декан ясно дал понять: если до лета я успею сдать неорганику и физику за весь год, а заодно неофициально нагоню программу второго курса — в сентябре меня зачислят сразу на третий.

На кафедру к Ковалёву я вернулся уже на следующий день. Доцент сидел над какими-то бумагами, хмурился, но, когда я зашёл, отложил ручку.

— Ну что, Жериков, декан мне звонил. Дал тебе вольную. Расскажи-ка мне, как ты в августе в Грозном умудрился гидрогель от влаги спасти? До Госснаба отчёт дошёл, хвалят твою идею с пятислойным крафтом и гудроном.

— От безысходности это всё, Савелий Петрович, — вздохнул я, присаживаясь на край стула. — Бумажный мешок с влагостойкой прослойкой — это костыль. А всё почему? Потому что в Союзе нормальной полимерной упаковки пока не хватает. Грозненскому заводу до зарезу нужен полиэтилен. Тонкий, лёгкий, полностью водостойкий.

— Ну, приехали, — Ковалёв иронично хмыкнул, откинувшись на спинку кресла. — Потребовать полиэтилен у Госснаба каждый дурак горазд. Ты представляешь, какое оборудование нужно, чтобы получать полиэтилен высокого давления? Сотни, а то и тысячи атмосфер. Это уже не лабораторная игрушка, а серьёзная промышленная техника.

— Зачем нам обязательно тысячи атмосфер? — вроде как между прочим спросил я. — В Грозном, пока технологию настраивали, я всю их заводскую библиотеку перерыл. И попался мне английский журнал с работами немца Карла Циглера. Он ещё в начале пятидесятых нащупал металлоорганические катализаторы — соединения алюминия в сочетании с соединениями титана. Если проводить полимеризацию этилена на такой каталитической системе, можно получать полиэтилен при гораздо более низком давлении и температуре.

Ковалёв замер. Ручка, которую он крутил в пальцах, со стуком упала на стол.

— При низком давлении?.. Ты не путешь? Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?

— Понимаю. Только там есть одна неприятность. Катализатор очень чувствителен к воде и воздуху. Работать придётся аккуратно, практически без доступа влаги и кислорода. И саму каталитическую систему ещё предстоит подобрать.

— А ты её подобрать сможешь?

— Думаю, да. У меня есть несколько идей, — ответил я не задумываясь.

— Жериков, если ты не ошибся, это может быть очень серьёзно, — не повёлся на мой бодрый ответ Ковалёв.

— Вот и я о том же. Грозненский завод даст нам сырьё и поможет с оборудованием, если мы покажем рабочий образец полиэтилена низкого давления. А нам здесь понадобится нормальная лаборатория и пара человек, которые умеют работать с органическим синтезом.

Ковалёв долго молчал, барабаня пальцами по крышке стола. Потом попросил перечислить компоненты, записал их на листке и снова задумался, прикидывая.

— Риск огромный, Жериков, — наконец произнёс он. — Компоненты для катализатора Циглера — это тебе не сода с уксусом. Алюминийорганика на воздухе может вспыхнуть, с влагой реагирует очень бурно, да и соединения титана приятными веществами не назовёшь. Нам под это дело нужна отдельная вытяжка, сухая посуда и… надёжные рабочие руки. У меня лаборанты — девчонки-третьекурсницы. Я один этот синтез не потяну, а светить тему перед министерством раньше времени не хочу. Съедят и не подавятся.

— Насчёт рук есть у меня решение, — сразу заявил я. — На вечернем технологическом учится Василий Татаринов. Мы с ним вместе химтех закончили, он сейчас на ЗИПе в центральной лаборатории работает. Голова варит, руки золотые, реакций не боится. Ему первый курс тоже поперёк горла стоит. Мы с ним вместе горы свернём.

— Вечерник? С ЗИПа? — Ковалёв задумчиво прищурился. — Хм… Это даже к лучшему. ЗИП сейчас под новые высокочастотные приборы землю носом роет — ищет качественную диэлектрическую изоляцию. Их главный инженер мне все уши прожужжал. Если я приду к нему и скажу, что мы на кафедре нащупали новый перспективный пластик под их нужды, ЗИП нам такую отмашку даст — Минхимпром обзавидуется. И реактивы из своих резервов выделит, и финансирование под закрытую тему можно будет выбить. А с Татариновым твоим как? Он потянет? Вечерники после смены измученные приходят, им не до науки.

— Потянет, — уверенно заявил я. — Главная его беда сейчас — начертательная геометрия. Я беру его чертежи на себя, разгружу ему хвосты. А взамен Васька все свободные вечера будет проводить здесь.

Ковалёв хлопнул ладонью по столу, принимая решение:

— По рукам, Жериков! Завтра же иду к декану оформлять отношение на Татаринова, а после обеда поеду на ЗИП трусить их снабженцев.

После зимней сессии мой график учёбы значительно изменился. Каникул у меня не получилось. Да и после с однокурсниками-первокурсниками я почти не виделся. Зачем, если общую химию и математику я закрыл экстерном? Для своей группы я стал кем-то вроде призрака, который появляется только на физкультуре или истории КПСС. Да и на лекции второго курса я приходил как вольный слушатель, садился на заднюю парту, ловя на себе недоуменные взгляды старших ребят.

Последнюю неделю января и весь февраль мы с Васей Татариновым считай прожили в полуподвальной лаборатории Ковалёва. ЗИП, получив предложение по полиэтилену, действительно расщедрился: выдал реактивы и дефицитную кварцевую посуду под официальный договор. Васька каждую свободную минуту после работы на заводе проводил в институте.

Работали мы осторожно, не спеша. Самой большой проблемой оказалась не столько химия, сколько чистота условий. Следовые количества воды или воздуха могли испортить каталитическую систему ещё до того, как она успевала сделать свою работу. Поэтому сушили посуду, проверяли растворители, гоняли инертный газ и по нескольку раз перепроверяли каждую мелочь. Ковалёв ворчал, но сам первым приходил посмотреть на очередной опыт.

А потом у нас наконец получилось получить первые граммы полимера, который вёл себя совсем не так, как привычный полиэтилен высокого давления. Мы перевели огромное количество компонентов — и всё без толку.

— Снова мимо! — психанул Василий, снимая защитные очки.

В колбе плавали грязные хлопья, похожие на прокисший творог. Это был очередной тупик, выхода из которого мы пока не находили.

Сначала мы не могли нормально очистить триэтилалюминий — технический препарат содержал слишком много микропримесей, которые мгновенно «травили» каталитическую систему. Когда разобрались с этим, столкнулись с другой бедой: обычные резиновые пробки на лабораторной посуде пропускали следовые количества кислорода и влаги из воздуха. Катализатор Циглера просто дох, не успев толком отработать.

От всего этого руки опускались. Похоже, без действительно герметичной аппаратуры, хорошего вакуума и надёжной подачи сухого инертного газа, с которыми в Краснодаре пятидесятых было туго, мы так и будем варить эту серую кашу. Рано я поспешил обнадёжить Ковалёва.

— Ничего, Вась, — произнёс я, глядя на получившееся. — Зато теперь знаем, где собака зарыта. Шлиф-соединения будем герметизировать вакуумной смазкой, посуду перемоем и просушим. Завтра начнём сначала. И пошли уже домой.

За стенами институтской лаборатории тем временем вершилась большая история страны.

В конце февраля до Краснодара докатились новости из Москвы — завершился ХХ съезд партии. На закрытом заседании Хрущёв зачитал доклад о культе личности Сталина. Страну натурально трясло. В марте текст доклада начали озвучивать на закрытых партийных и комсомольских собраниях КИПП.

Наш институт не обошли вниманием. Секретарь парткома читал с трибуны сухие строчки партийного циркуляра. Заслуженные преподаватели сидели, слушали, уставившись в пол. Летом сорок второго почти весь институт, кто не успел в эвакуацию, ушёл в партизаны. И в зале находились те самые люди, что воевали в отряде «Батя» — преподавательница истории Тамара Петровна Волошко, Василий Фёдорович Бойко. На кафедрах вообще сформировалась уникальная атмосфера фронтового и партизанского братства. Направлениями и лабораториями заведовали люди, лично прошедшие войну и оккупацию Кубани. Мы учились у настоящих легенд: профессоров Агабальянца, Серебренникова, Лозы и их коллег.

Мне было неловко и стыдно наблюдать за смятением этих людей. Они, не раз видевшие смерть, сейчас выглядели растерянными. С трибуны не просто зачитывали новую «линию партии». Создавалось ощущение, что их всех, выживших и победивших, прямо сейчас заставляют предавать собственное героическое прошлое. Ведь они воевали и взрывали немецкие эшелоны с именем Сталина на устах.

Медведь, сидевший рядом со мной, сжимал кулаки. После собрания он спросил:

— Как же так, Валя? Нам же врали? Всё это время?

Я не знал, что ему ответить. Историю переписывали прямо у нас на глазах, наступало время перемен, хотя памятники Сталину в городе ещё стояли.

Впрочем, у меня были другие заботы и проблемы. На культ личности мне было наплевать, и реально меня огорчало лишь то, что снова очередная проба не дала результата.

Васька зло швырнул тряпку в раковину. Ковалёв хмуро курил у раскрытого окна, пуская дым. Мы молчали, комментировать здесь было нечего. Как-то я, действительно, зазвездился. Привык, что с моими знаниями из будущего всё получается хорошо. Ай какой молодец! Аж целых два авторских свидетельства получил. Идиот самовлюблённый!

— Не идёт, Жериков, — наконец произнёс доцент. — Азот в баллонах грязный. Там кислорода почти полпроцента, для катализатора это смерть. Нам нужна промышленная установка очистки газов. Институту её не дадут. Тупик.

Васька сидел, опустив плечи. Он с таким энтузиазмом взялся за это дело, а я его подвёл. Вернее, подвела несовершенная техника этого времени. Мысленно я костерил себя самыми нелестными словами. Самоучка из гаражного кооператива девяностых! Возомнил о себе невесть что. Это тебе не на коленке… Так, стоп!

— Савелий Петрович, а если мы кислород сами выжжем? — озвучил я внезапно пришедшую в голову идею. — Нам нужна стеклянная трубка, пара метров медной проволоки и автомобильный аккумулятор.

Ковалёв обернулся, посмотрев на меня с недоумением. Но уже через час мы с Васькой собирали диковинную конструкцию. Кварцевую трубку плотно набили мелкой медной стружкой, соорудили вокруг неё самодельную спираль нагрева и пустили ток. Медь постепенно раскалилась до тёмно-красного свечения.

— Вася, открывай вентиль потихоньку, — скомандовал я.

Грязный азот пошёл через раскалённый медный лабиринт. На глазах у изумлённого доцента медь начала покрываться чёрным налётом окиси, связывая тот самый остаточный кислород. На выходе получался уже гораздо более чистый азот — настолько, чтобы можно было рискнуть с нашей каталитической системой.

— Ну, Жериков… Ну, голова, — пробормотал Ковалёв, поправляя очки. — С кислородом ты через эту раскалённую медь ловко придумал. Но как мы уберём из азота влагу? Обычный хлористый кальций всю систему нам испортит. Опять реакция встанет!

Я усмехнулся и полез в шкаф, доставая оттуда мой гидрогель.

— А если попробовать его как осушитель? Он влагу любит.

Ковалёв недоверчиво посмотрел на меня.

— Не уверен, что из этого получится хороший осушитель.

— Я тоже не уверен, — ответил я. — Но другого у нас сейчас под рукой нет.

Если честно, идея была почти отчаянной. Гидрогель действительно должен был набирать воду, но насколько быстро он сможет вытягивать влагу из газового потока, я понятия не имел. Однако другого выхода у нас не было.

— Вася, тащи пустую стеклянную колонку, — скомандовал я другу.

Татаринов мигом притащил трубку. Мы плотно набили её сухими крупинками моего гидрогеля и пустили через них азот, уже очищенный медной стружкой от кислорода. Теперь оставалось только проверить, хватит ли нам этой самодельной осушки для главного опыта.

Результат превзошёл все ожидания. Газ на выходе получился настолько сухим, что капризный катализатор Циглера в реакционной колбе даже не пикнул. На дне вместо привычных грязных хлопьев начал оседать густой, тяжёлый белый осадок.

Васька осторожно ткнул колбу пальцем, боясь спугнуть чудо. В марте 1956 года, пока вся страна спорила о докладе Хрущёва, мы втроём на кустарной установке, действительно, буквально на коленке, получили первые граммы полиэтилена низкого давления! Первого в СССР!

Ковалёв только что по потолку от радости не бегал. Нам он велел писать курсовые, а остальными бумагами пообещал заняться сам. Вот теперь можно спокойно походить на лекции, по сторонам посмотреть. Весна всё же. Девушки вон, в туфли переобулись, демонстрируя симпатичные ножки. Медведь по вечерам стал где-то пропадать. Может, мне и самому присмотреться внимательнее к противоположному полу? Что там сейчас в кинотеатрах идёт? На что можно девушку пригласить? Да я и сам в кино давно не был.

И словно в ответ на мои мысли о кино меня вызвали телеграммой на переговорный пункт.

Боря объявился!

То, что Борис в панике, стало понятно с первой секунды, едва из трубки сквозь треск междугородней линии прорвался его голос. Летом мы купили ему дом в подмосковном Бабушкино, устроили во ВГИК, и до этого момента Белов чувствовал себя будущим гением советского экрана. Но сейчас, похоже, гения прижали к стене.

— Валя! Валька, выручай, мне хана! — орал Борис. — Я влип! Сорвались мы тут толпой с актёрского на пробы в павильоны. Киностудия картину запускает, музыкальную комедию. И там этот… как его… помреж или ассистент по кадрам, услышал мою фамилию. Осклабился, сука, и давай ржать на весь коридор: «О, Белов пришёл! Сам композитор Белов снизошёл до нашего балагана! Ну что, маэстро, напишете нам хит вместо Лепина?»

— А ты что? — спросил я, уже примерно понимая, про что пойдёт речь. Похоже, здесь у нас ещё один зазвиздевшийся товарищ.

— Ну я и психанул! — В трубке послышался глухой стук — видимо, Борька в сердцах стукнул кулаком по стенке телефонной будки. — Вокруг девчонки с курса, все смотрят… Я и ляпнул: «А вот и напишу! Да по вашему сценарию любой студент-первокурсник шедевр выдаст, не то что ваш Лепин!» В общем, этот хмырь меня за язык поймал, приволок к музыкальному редактору, а тот посмеялся и говорит: «Ладно, пижон. В понедельник режиссёрский совет. Приноси песню для финала». Валя, у меня ни одной строчки!

— Спокойно, Боря, — постарался я его успокоить и не брякнуть что-нибудь вроде: «Говно вопрос».

Настроение у меня было отличное: долгая и кропотливая работа над созданием полиэтилена завершилась. Помочь Борису я всегда рад. Не знаю для чего, но такая «база» мне в столице пригодится. Мало ли куда меня занесёт, и Борис с его преданностью и безраздельным доверием пригодится. Значит, буду выручать друга.

— Про что хоть фильм будет? — поинтересовался я.

— Да шушера какая-то, — пренебрежительно фыркнул Борька. — Рабочее название «Последний экзамен». Обычное эстрадное обозрение к Новому году, где все поют и скачут вокруг ёлки. А режиссёр там — вообще никто. Какой-то Эльдар Рязанов. Слышал такого? Вот и я не слышал. Он до этого только хроникальные документалки снимал да сюжеты для киножурналов. Его Пырьев на эту картину пинками пригнал. Меня же этот документалист в порошок сотрёт. Валя, что делать⁈

В моей голове со свистом провернулись шестерёнки памяти из будущего. «Последний экзамен»… Документалист Рязанов… Музыкальная комедия вокруг ёлки…

Да это же «Карнавальная ночь»! Главный новогодний хит Советского Союза, который сделает Людмилу Гурченко звездой, а Рязанова — главным комедиографом страны! И сейчас мой друг Боря, сам того не понимая, влез в историю советского, да что там — мирового кинематографа.

— Валя, ты тут? — закричала трубка.

— Тут. Значит так, Боря. Режиссёрский совет, говоришь, в понедельник? Вылетаю в Москву ближайшим рейсом. В марте с билетами на самолёт проблем не должно быть.

— А песня? Песня у тебя есть?

Я мысленно перебрал десятки хитов конца двадцатого века. Нужно что-то мощное, финальное, жизнеутверждающее, что взорвёт душный мосфильмовский худсовет и заставит Пырьева аплодировать стоя.

«Мы желаем счастья вам… Счастья в этом мире большом…» — закрутился в голове мотив Стаса Намина. Для оттепельного 1956 года эта вещь ложилась на душу идеально.

— Песня будет, Боря, — заверил я. — Встречай завтра в субботу во Внуково. Привезу тебе такую, что твой Рязанов от счастья плакать будет.

Весь субботний вечер и половину воскресенья мы с Борей орали дуэтом, подбирая аккорды.

Кто переложит её на ноты и оформит по всем правилам, меня не волновало. Правда, Борис заявил, что в качестве авторов в этот раз укажет нас двоих. И гонорары будет делить поровну. Ну пусть делит. Здесь я возражать не стал.

В воскресенье вечером я уже возвращался в Краснодар. Самому не верилось, что так быстро всё провернул. Хотя летать в это время самолётами мне совсем не понравилось. После привычных мне комфортных и бесшумных «Боингов» полет на стареньком поршневом Ил-14 показался изощрённой пыткой. Салон ходил ходуном, при каждой воздушной яме самолёт швыряло так, что внутренности просились наружу, а от удушливого запаха бензина и тошноты не спасали никакие мятные конфеты.

Борьке напоследок я дал совет, чтобы песню отдавал только в обмен на роль.

— Прояви нахальство. Ты парень фактурный, симпатичный. Проси для себя роль, — убеждал я друга. — Никакой массовки. Ты говорил, что там по сюжету какой-то герой — электрик, который в сценарии влюблён в главную героиню. Вот его роль для себя и требуй.

— Валя, могут не дать, — усомнился Борис.

— Музыкальный редактор за эту песню Пырьева на коленях умолять будет, а Пырьев ради хита любого режиссёра в бараний рог согнёт. Рязанов сейчас сам держится за это кресло на птичьих правах, ему скандалы с дирекцией не нужны. Споёшь уверенно, с улыбкой, как мы репетировали, — и они твои с потрохами, — заверил я.

— Понял, — Борис глубоко вздохнул и засиял радостной улыбкой.

— Вот и держи хвост пистолетом, — улыбнулся я, уходя на посадку.