Глава 2

В понедельник в институте ко мне подошла одна из лаборанток Ковалёва и сообщила, что он ждёт меня после занятий. И не меня одного. Ваську тоже приглашал.

— Теперь главный вопрос, — Савелий Петрович пролистал записи и серьёзно посмотрел на нас двоих. — Будем подавать на авторское свидетельство?

Система охраны изобретений в СССР была штукой специфической. Сам полиэтилен низкого давления Карл Циглер на Западе уже успел запатентовать. Если мы подадим заявку на сам полимер, с приоритетом будут проблемы: немцы успели раньше. К тому же, если слишком подробно засветить применение технологии для стратегических материалов, нашу тему вполне могли перевести в разряд закрытых, а вместе с этим появились бы и другие неприятности.

— Сам полиэтилен заявлять нельзя, Савелий Петрович, — уверенно сказал я. — Подадим заявку на новый способ очистки и осушки инертных газов для координационной полимеризации с использованием сетчатых сополимеров. То есть оформим авторское свидетельство на способ подготовки газа и применение моего гидрогеля в качестве осушителя. А в описании метода как пример укажем синтез полиолефинов. Авторов будет трое: вы, я и Василий.

У Татаринова отвисла челюсть:

— Валя… Меня-то за что? Я ж просто вентиль крутил и пробирки мыл! Я ж вечерник, первокурсник!

— Ты систему собирал и технологию выдерживал, — отрезал я. — Так что пишем троих. Савелий Петрович, ЗИП наш договор одобрит?

Ковалёв прищурился, и на его лице появилась довольная улыбка:

— Главный инженер ЗИПа за этот кусок пластика мне лично канистру ректификата выставит. Им для изоляции новых КИПовских приборов такой диэлектрик нужен был ещё вчера. Одобрит, Жериков. И финансирование под опытную установку выбьет. Значит оформляем описание метода, товарищи учёные. Будем двигать советскую индустрию.

Собственно, у Ковалёва почти всё уже было готово. Дописать пришлось совсем немного. И ЗИПу требовалось предавать все практические наработки. Когда Васька упаковывал наш первый кабельный изолятор из полиэтилена высокой плотности для передачи на завод, дверь лаборатории резко распахнулась без стука.

На пороге стоял секретарь парткома института — товарищ Шубников. За его спиной маячил завкафедрой марксизма-ленинизма, доцент Сидоренков.

Ковалёв даже не поднял головы от записей.

— В лабораторию без халатов нельзя, товарищи, — сухо обронил он. — Здесь пирофорные металлоорганические соединения. Чихнёте не вовремя — и партбилет не спасёт от термического ожога.

— Нам не до шуток, Савелий Петрович, — Шубников прошёл внутрь, демонстративно игнорируя предупреждение, и опустился на свободный стул. — Мы с товарищами просмотрели план ваших открытых лекций для технологического факультета на весенний семестр. И то вводное слово, которое вы подготовили к завтрашней лекции по истории химической науки.

— И что с ним не так? Обычный исторический экскурс. Менделеев, Бутлеров, Ломоносов… — с удивлением в голосе уточнил Ковалёв.

— С ним не так то, Савелий Петрович, что там на каждой второй странице — цитаты товарища Сталина! — Шубников резко ударил ладонью по столу, отчего Васька в углу вздрогнул и чуть не выронил склянку с толуолом. — Вы что, газет не читаете? ХХ съезд партии чётко расставил акценты. Культ личности осуждён! А вы завтра перед первокурсниками собираетесь зачитывать этот… сталинизм? Партком требует немедленно переписать. Убрать все упоминания Сталина. Заменить на цитаты из Ленина или тезисы Никиты Сергеевича Хрущёва.

Доцент Сидоренков сзади согласно и быстро закивал:

— Да-да, Савелий Петрович. И про Лебедева, создателя каучука, перепишите. Вы там подчёркиваете, что его работа шла под личным контролем Вождя. Это теперь политически незрело!

Ковалёв медленно поднялся, снял халат и надел пиджак, висевший на спинке стула. На лацкане тускло блеснули планки боевых наград.

— Политически незрело? — с рыкающими нотками в голосе переспросил он. — Сталин в годы войны руководил Государственным комитетом обороны. Из-за ваших политических флюгеров я историю своей страны кромсать не буду! Завтра на лекции я зачитаю текст так, как он написан.

Шубников тоже поднялся, его лицо налилось дурной кровью:

— Фронтовым прошлым прикрываетесь, товарищ Ковалёв? Не перепишете план к утру — завтра же поставим на бюро вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. И хоздоговор ваш с ЗИПом прикроем, проверим, на что вы государственные реактивы тратите! Пошли, Сидоренков.

Они вышли, с грохотом захлопнув дверь. Васька Татаринов испуганно посмотрел на Ковалёва:

— Савелий Петрович… Они же вас сожрут. Говорят Шубников злопамятный.

Доцент молча достал из пачки сигарету и чиркнул спичкой. Руки у него слегка подрагивали. Примерно я понимал, что происходило. Профессор, доктор наук, заведующий кафедрой — фигура, которую не так просто убрать одним решением парткома. А вот обычного доцента Шубников действительно мог прижать: создать проблемы с утверждением на должность, устроить проверки по хоздоговору, поставить вопрос о партийном взыскании. Для научной карьеры и так было достаточно, чтобы человек надолго оказался под давлением.

Ковалёв — умница, каких поискать, и доцент он до сих пор по той причине, что война вырвала у фронтовиков пять-шесть лет жизни. Ковалёв вернулся в институт только во второй половине сороковых, защитил кандидатскую и успел дорасти до доцента. Это был вполне обычный путь для выживших учёных-фронтовиков. Чтобы стать профессором, нужны годы мирной научной работы, публикации и докторская диссертация. Верю, что у Савелия Петровича это получится. Но пока возник вот такой конфликт с парткомом.

Конфликт был тупиковым: пойти на попятную для гордого Ковалёва означало сломать себя, а упереться — получить серьёзные неприятности, вплоть до потери кафедры, и заодно поставить под удар наше исследование полиэтилена. Нужно было спасать общее дело.

— Савелий Петрович, — позвал я его. — А ведь Шубников прав. Текст надо менять. Но совсем не так, как он хочет.

Ковалёв метнул в меня злой взгляд:

— И ты туда же, Жериков? Тоже в комсомольские активисты записался, конъюнктуру ловить?

— Да подождите вы рубиться, выслушайте, — оборвал я его. — Вы «Правду» за сегодняшнее число внимательно читали? Там, на третьей полосе, как раз разъясняется линия после съезда. Смысл простой: борьба с культом личности не должна превращаться в огульное очернение партии и советского прошлого.

Ковалёв замер с сигаретой у рта. В 1956 году люди действительно ловили каждое слово из газет, но не умели читать между строк так, как научились в моём будущем. А я помнил: уже через несколько недель после доклада Хрущёв сам испугается той волны критики, которую выпустил наружу, и партийные гайки начнут постепенно закручивать обратно, карая тех, кто слишком рьяно возьмётся за «разоблачение сталинщины».

— Что ты предлагаешь, Валя? — подал голос Васька, чувствуя, что я нащупал лазейку.

— Перепишите доклад, — подмигнул я. — Уберите из него Сталина, но замените его не на Хрущёва, как требует этот Шубников. Напишите везде: «Под руководством Коммунистической партии и Советского правительства». Против этого ни один Шубников не пикнет. А в самом конце вставьте абзац про то, что «некоторые перестраховщики на местах, прикрываясь решениями съезда, пытаются очернить трудовые подвиги советских учёных в военные годы». И когда Шубников завтра придёт на лекцию проверять — он сам себя в этом тексте узнает. Но пожаловаться в обком не сможет, потому что формально вы ничего против партийной линии не написали.

Ковалёв медленно выпустил струю дыма, глядя на меня с изумлением. На его лице проступала хищная, предвкушающая улыбка.

— Ну и жук ты, Жериков… — протянул доцент, туша сигарету о пепельницу. — Откуда в твоей двадцатилетней голове столько аппаратной хватки? Ладно. Васька, тащи чистую бумагу. Будем писать.

Вечером, когда мы с Васькой ввалились в дом, усталые, но гордые своей маленькой победой над парткомом, нас встретила какя-то странная обстановка. Бабушка молча возилась в углу, не поднимая глаз, за столом сидела мама. Перед ней стояла нетронутая чашка чая, а руки были сурово скрещены на груди.

Иван Михайлов, наш грозный Медведь, сидел на табурете в сторонке. Завидев нас, он отчаянно зашевелил губами, беззвучно артикулируя: «Валя, я не хотел, оно случайно!»

— Пришёл, студент? — ледяным голосом спросила мама.

— Пришёл, мам, — я аккуратно поставил портфель у двери, спиной чувствуя, как Васька Татаринов тихонько пятится обратно в прихожую. — А что случилось? У нас праздник какой-то? Чего все такие торжественные?

— Случилось, Валюша. Случилось, — мама поднялась, и в её голосе прорезались стальные нотки. — Я ведь как чувствовала, переживала, когда ты в этот свой техникум химический поступал! Сердце кровью обливалось — думала, ну ладно, пусть мальчик профессию получит, раз так рвётся. В институт вон поступил, радость-то какая была… А ты?

— Мам, да что я сделал-то?

— Ты мне зубы не заговаривай! — мамин голос дрогнул. — Иван сегодня зашёл за книгой, я его про твою учёбу спросила. А он мне прямым текстом говорит: «А Валентина на лекциях третью неделю никто не видел!» Валя, ты из института вылететь захотел⁈ Чем ты вместо занятий занимаешься, говори сейчас же!

Медведь в углу аж подпрыгнул:

— Тётя Нина, да я же не договорил! Вы же дослушать не дали! Валька не гуляет, он это…

— Молчи, Ваня! — отрезала мама, не сводя с меня строгих глаз. — Я сама видеть хочу. Куда он каждое утро уходит, если в аудиториях его нет?

Васька из прихожей робко подал голос:

— Тёть Нин, честное комсомольское, Валя дело делает! Мы на кафедре у доцента Ковалёва…

— Вася, и ты туда же? Покрываешь друга? — мама обернулась к нему, но я решил перехватить инициативу, пока мама от переживаний за моё будущее не слегла с давлением.

Открыв портфель, я выложил перед ней бляшку серовато-белого, гладкого пластика — наш первый опытный образец изоляционного материала, который мы с Васькой ещё пару часов назад тестировали на прочность. Рядом лёг заполненный от руки бланк заявки на авторское свидетельство, где сверху крупным шрифтом было выведено:«Ковалёв С. П., Жериков В. Г., Татаринов В. А.»

— Посмотри, мам, — позвал я её. — Это образец изолятора для высокоточных приборов завода ЗИП. Новая технология, которую в Союзе ещё никто у нас не делал. Декан мне лично свободное посещение разрешил, потому что я программу первого курса экстерном сдал. Я не гуляю. Мы с Васей и доцентом Ковалёвым лабораторию при вузе поднимаем. И хоздоговор с заводом выполняем. Меня на третий курс досрочно перевести обещают.

Гнев на лице мамы сменился растерянностью. Она перевела взгляд на официальную бумагу. Бабушка фыркнула:

— Ну что, Нина, дождалась? Учёный у нас растёт, на весь Краснодар греметь будет.

Мама опустилась обратно на стул, переводя дух. Паника отступила, оставив лишь лёгкую, усталую обиду:

— Господи, Валька… Ну нельзя же так. Мог ведь матери сразу сказать, а не партизанить? У меня чуть сердце из груди не выскочило.

Я подошёл сзади, приобнял её за плечи:

— Виноват, мам. Закрутился с этими делами.

Медведь в углу шумно выдохнул, вытирая пот со лба:

— Ну слава богу… Жериков, с тебя причитается! Я из-за твоей секретности чуть без головы не остался!

Мир в нашей семье был восстановлен. Мама, начавшая уже писать письмо Павлу, порвала его. Уж не знаю, какие жалобы она там писала и почему решила, что брат повлияет на меня.

А спустя два дня почтальонка принесла в наш дом сразу два конверта. Пришли письма от Бориса и от Павла.

Первым, конечно, я вскрыл письмо от Бори Белова.

'Валька! Гений! Ура!

Я сделал это! В понедельник на худсовете был сам Иван Пырьев. Когда я им выдал «Мы желаем счастья вам», в павильоне мёртвая тишина встала. Редактор аж очки уронил. Пырьев дослушал, встал, захлопал в ладоши и сказал: «Вот это — по-нашему, по-советски! Настоящий гимн нашей молодёжи!» Рязанов, правда, пытался сказать, мол, песня слишком эстрадная, не ложится в его концепцию «Последнего экзамена», но Пырьев на него так зыркнул… Короче, Валя, песню взяли в финал! И самое главное — меня утвердили на роль Гриши Кольцова[1]! С Люськой Гурченко мы уже репетируем сцену у ёлки. Режиссёр, конечно, злится, гоняет меня до седьмого пота, ворчит. Ждите на экранах к Новому году! Обнимаю, твой Борис!'

Письмо я зачитал для своих вслух.

— Ну надо же, — всплеснула руками бабушка. — Боренька-то наш, артист! В Москве, на самом «Мосфильме»!

Радость сменилась недоумением, когда мама взяла в руки второй конверт — от старшего брата Павла. Осенью его часть попала под хрущёвское сокращение. Паша отправил жену Люсю с дочкой к нам в Краснодар, сам же отправился в Казахстан.

Мама вскрыла конверт, пробежала глазами строчки и нахмурилась в полном недоумении:

— Ничего не понимаю… Люся же говорила, что Паша в каком-то поселке Тюра-Там, в Казахстане. Первые письма от него шли с адресом «Ташкент-90», я ещё думала — тепло там, хорошо. А теперь посмотрите на обратный адрес.

На месте обратного адреса было выведено:г. Москва — 400.

— Как это — Москва? — удивилась бабушка, заглядывая через плечо. — Он что, из Казахстана в столицу перевёлся? В штаб?

Я же стал читать вслух. Паша писал:

«Здравствуйте, мои родные. Извините, что долго не писал, со связью тут туго, кругом одни барханы да ветер степной, песчаный. Семью забирать мне пока совершенно некуда. Люсе передайте, чтобы обустраивалась в Краснодаре и дочку в ясли устраивала. Палатки наши, слава богу, убрали, переселили офицеров в деревянные бараки, но это жильё сугубо временное. Воды толком нет, привозная. Но служба идёт, дело у нас тут государственной важности, работаем день и ночь…»

— Чертовщина какая-то, — пробормотала мама. — Пишет, что вокруг барханы и степь, а адрес — Москва. Разве в Москве барханы есть? И почему сначала Ташкент был?

Родственники шумно заспорили, строя самые разные версии. И только я молчал, не вмешиваясь в эти догадки. Не помнил я никакого казахского посёлка с названием Тюра-Там. Зато знал это место под другим названием. У меня ещё оставались сомнения насчёт Байконура. Но такие странные адреса на конвертах развеяли и их.

Павел сейчас находился там, где среди казахской степи строился один из самых грандиозных объектов будущей советской космической программы. Пройдёт чуть больше полутора лет, и отсюда в небо поднимется первый искусственный спутник Земли. А ещё через несколько лет весь мир узнает имя человека, который впервые полетит отсюда к звёздам, — Юрия Гагарина.

— Валя, а ты чего молчишь? — мама посмотрела на меня. — Ты же у нас умный. Может, Пашу в опалу какую сослали?

— Успокойся, мам, — усмехнулся я. — Ни в какую он не опалу попал. У Пашки всё хорошо. Адрес такой потому, что часть секретная, новая техника. Гордиться надо. Наш Пашка сейчас историю кует, поважнее, чем Боря на своём «Мосфильме». Вот увидите, скоро о его месте службы ещё весь мир говорить будет.