Глава 3

Заявка на авторское свидетельство ушла в Москву, а ЗИП, получив первые опытные образцы изоляции, временно затих, переваривая технологию и готовя документацию под полупромышленную установку.

Для меня это означало одно — пора «за парту». Вот только моёвозвращение в учебный процесс тихим назвать было нельзя. Я по-прежнему числился в своей группе первого курса, но на их занятиях появлялся разве что по большим праздникам вроде истории КПСС или физкультуры. Всё остальное время я официально, с разрешения декана, проводил на лекциях и лабораторных второго курса. Для своих однокурсников я превратился в эдакого «летучего голландца» — вроде бы свой, а вроде и чужой.

И если преподаватели к моему особому статусу относились с пониманием, то комсомольская организация института такой вольницы стерпеть не могла. В СССР 1956 года комсомол оставался силой грозной, а после ХХ съезда активисты на местах, получив новые методички о «повышении роли молодёжи», взялись за дело с утроенным рвением.

Наше столкновение с комсоргами произошло прямо в коридоре после лекции по политэкономии.

— Жериков! Стой! — звонкий, злой девичий голос заставил меня обернуться.

Навстречу мне шла Анна Сидоркина — комсорг нашего первого курса. Девица идейная, строгая. Из тех активисток, что готовы часами разбирать личную жизнь однокурсников на собраниях. За её спиной, для веса, маячили двое парней из комсомольского бюро факультета.

— Привет, Аня, — поздоровался я, останавливаясь. — Что-то случилось?

— Случилось, Жериков! — Сидоркина остановилась в шаге от меня, гневно сверкая глазами. — Ты у нас в институте на каком положении числишься? На особом? Почему ты саботируешь комсомольскую работу курса?

— Я не саботирую, Аня. Я учусь. И работаю на кафедре у Ковалёва по закрытому хоздоговору с оборонным заводом. Декан в курсе.

— Декан отвечает за учебную часть, а мы — за твой моральный и политический облик! — Сидоркина аж притопнула туфлей. — Ты числишься в первой группе, а на собрания к ним не ходишь. Взносы за прошлый месяц сдал с опозданием через Ванечку Михайлова! На субботник по благоустройству территории технологического корпуса ты не явился! В стенгазету статью о трудовых успехах Грозненского завода, где ты летом был, писать отказался! Ты оторвался от коллектива, Жериков! Живёшь какими-то своими шкурными, единоличными интересами. Мы на бюро этот вопрос так не оставим. Завтра общее собрание курса, готовься держать ответ перед товарищами. Мы ставим вопрос о твоём персональном деле!

Парни за её спиной согласно кивнули. Медведь, который как раз выходил из аудитории, услышал этот спич, почесал затылок и сочувственно посмотрел на меня. Попасть на персональный разбор к Сидоркиной — удовольствие ниже среднего. Могли объявить серьёзное комсомольское взыскание, а в 1956 году и такая отметка могла здорово испортить человеку отношения с руководством и планы на будущее.

Мне, конечно, комсомольский задор Анны был понятен, но она не учла одного: времена безоговорочного подчинения любым приказам активистов уходили в прошлое. К тому же у меня за спиной был весь мой жизненный опыт из будущего.

— Персональное дело, говоришь? — я спокойно сделал шаг вперёд, отчего Сидоркина невольно отступила. — Отлично, Аня. Давай проведём открытое собрание. Только давай позовём туда не только наш курс, но и главного инженера завода ЗИП и доцента Ковалёва.

— А их-то зачем? — растерялась комсорг.

— А затем, чтобы они перед всем курсом отчитались, почему студент Жериков вместо того, чтобы махать метлой на субботнике, по четырнадцать часов в сутки сидел в лаборатории и варил новый изоляционный материал для нашей высокоточной промышленности. Тот самый, на который сейчас авторское свидетельство оформляется. Мы так и запишем в повестку дня: «Слушали дело комсомольца Жерикова, который предпочёл продвижение советской науки и выполнение оборонного заказа рисованию стенгазеты». Как думаешь, Аня, что нам на это в обкоме комсомола скажут? Похвалят твою бдительность? Или намекнут, что ты своими придирками срываешь государственную программу химизации, о которой Никита Сергеевич Хрущёв на съезде говорил?

Сидоркина побледнела. Упоминание Хрущёва, обкома и оборонного заказа подействовало на неё как ушат ледяной воды. Такие активисты больше всего на свете боялись проявить «политическую незрелость» и подставить под удар саму организацию.

— Ты… ты не передёргивай, Жериков! — уже гораздо тише и неуверенно выдавила она. — Общественные обязанности для всех едины. Нельзя прикрываться лабораторией.

— Я не прикрываюсь, Аня. Я делом занимаюсь, — я дружески улыбнулся ей, закрепляя победу. — Давай компромисс. Стенгазету я вам делать не буду. Но на следующем комсомольском часу могу прочитать для ребят лекцию о передовых методах полимеризации на Западе и о том, как мы здесь, в Краснодаре, собираемся их обгонять. Идёт?

Сидоркина посмотрела на своих помощников, те лишь пожали плечами, явно не желая связываться с парнем, у которого имелось официальное разрешение декана на особый режим учёбы.

— Ладно, Жериков, — буркнула комсорг, поджав губы. — В эту субботу на комсомольском часу выступаешь ты. Но взносы чтобы больше не задерживал!

Она повернулась и зашагала прочь по коридору. Медведь подошёл ко мне, с уважением хлопнул по плечу и хохотнул:

— Ну ты даёшь, Валька! Сидоркину на лопатки уложил за две минуты. Она же у нас на курсе как прокурор ходит, все её боятся. А ты её Хрущёвым и обкомом приложил.

Мелкий конфликт был исчерпан, но он лишний раз напомнил мне, что расслабляться в этом времени нельзя ни на минуту. Никогда не знаешь, с какой стороны прилетит.

И словно в подтверждение моих слов вечером пожаловал к нам в гости Егор Лукич, тесть Павла. Вид мужчина имел… ну как бы вам сказать… Похоже, крепкие спиртные напитки он употреблял уже довольно продолжительное время. Неужели Зоя Леопольдовна его не одёрнула? Обычно жена Егора Лукича бдительно следила за этим. Или я ошибся и у него просто со здоровьем было не всё хорошо?

Родственник молчал всё то время, пока бабушка суетилась, заваривала чай и накрывала на стол. По её мнению, негоже родню пустым столом встречать. Наконец чаю испили, пирожков откушали. Егор Лукич в очередной раз покосился на маму и, ещё раз тяжело вздохнув, начал повествование, обращаясь к ней:

— Нина Матвеевна, вы ж знаете, как я Павло уважаю… — Егор Лукич запнулся, голос его дрогнул.

Вблизи я понял, что алкоголем от него не пахло. Это была бледность, которая разливается по лицу крепкого мужчины, когда у него разом сдаёт сердце. Мама, почувствовав неладное, выпрямилась и села ровнее.

— Уважаю, — повторил Егор Лукич, не поднимая глаз. — Парень он золотой. Офицер. Голову за Родину сложит, ежели надо. И Люську мою любит… А она… эх, мать её за ногу!

Мужчина со всего маху бахнул кулаком по столу, так что звякнули чашки.

— Да что случилось-то, Лукич? Не томи! — не выдержала мама. — С Пашей что? Из этого его Тюра-Тама новость дурная?

— С Павло всё в порядке… наверное… — вздохнул тесть брата. — Это моя… потаскуха… Прости господи, родную дочь так называть… Короче, Нина Матвеевна. Нету у вас больше невестки. И у Павло жинки нету.

— Как это — нету? — переспросила мама. — Жива ли? Люся же в станице у родни, вы сами говорили, что она туда с Мариночкой ещё осенью уехала, воздух там чище… Мы её с октября в Краснодаре и не видели…

— Вот именно, что с октября! — Егор Лукич вздохнул и потянулся к карману, но вовремя вспомнил, что в нашем доме не курят, и отдёрнул руку. — В станице она. Только не у дядьки родного. Скрывали мы всё, Нина Матвеевна. Стыд-то какой… Она ж в Краснодар вернулась, пожила, а потом… Павло-то в отпуск из своего Казахстана так и не приехал летом, служба у него там секретная. А Люське внимания захотелось. Нагуляла она ребёнка, Нина Матвеевна. Аккурат в октябре.

Мама схватилась за край стола, её губы задрожали:

— Как ребёнка?..

— Вот так… — Егор Лукич закрыл лицо руками, немного помолчал. Мы терпеливо ждали продолжения. — Она как поняла, что залетела, заметалась. Сказала нам, что к мужу поедет. Небось, хотела ребёнка за Пашкиного выдать, да только для этого с ним сначала увидеться надо. А тут в ноябре закон новый вышел, аборты разрешили[2]. Люська, — стерва такая! — передумала ехать к мужу. Нам с матерью ничего не сказала. Решила аборт делать, только очереди в Краснодаре выстроились несусветные, врачи справки требуют. Эта дурища обратно в станицу подалась. Молчала, ничего нам не говорила. Я ж ещё думаю, чего она детыну туды-суды таскает? Мне кума написала, я в эти выходные в станицу помчался. Ну а там действительно всё уже видно.

Егор Лукич жестом показал, как оно видно. Я сидел, офигевая от ситуации. Люська, действительно зараза! И ведь она реально могла съездить к Павлу и после как ни в чём не бывало выдать этого ребёнка за «нашего».

— Спуталась она с трактористом станичной МТС, Степаном. Парень видный, красавец, чуб вьётся, из армии пришёл, сержант-танкист, — продолжал вводить нас в курс дела Егор Лукич. Снова для наглядности продемонстрировал руками стать и ширину плеч того Степана.

Про то, что Люся всегда была неравнодушна к парням в погонах, я знал прекрасно и сразу сообразил, какое впечатление на Люсю произвёл тот станичный хлопец. Пашка не сильно высокого роста, худощавый. Главным его плюсом в глазах Люси были офицерские погоны, но они, похоже, померкли на фоне красавца-сержанта.

— И что теперь делать думаете, Егор Лукич? — осторожно спросил я. — Этот… тракторист… готов грех прикрыть?

— Да куда ж он денется! — зло сплюнул тесть, и в его глазах блеснула решимость. — Я уже с директором МТС говорил, и к секретарю райкома зашёл. Степан этот поначалу форсить пытался, дескать: «Дело молодое, она сама пришла». Но я ему быстро объяснил: или он Люську замуж берёт, как только мы её с Павлом разведём, или я на него такую телегу накатаю в политотдел, что его из трактора в свинари переведут и комсомольский билет на куски порвут. Сразу шёлковый стал, чуб прижал. Придётся Павло всю правду писать… и развод… Ох, Нина Матвеевна, как парню вашему в глаза смотреть — не знаю…

— Развод… — пробормотала мама и повернулась ко мне. — Валентин, накапай мне валерьяночки.

Егор Лукич, оценив состояние мамы, поспешил с пояснениями:

— Нина Матвеевна, вот письмо это Паше. Люська написала, покаялась. Ежели Паша сам заявление напишет, мол, характерами не сошлись — развод дадут тихо, без судов и без позорных объявлений в газете. Карьеру парню не попортим. Замполит пальцем не тронет — мало ли жинок, шо от трудной жизни в степи отказываются? Но ежели он упрётся или скандал поднимет — Люська сдуру в Краснодарский суд подаст. Тогда всё, пиши пропало. На парткоме Павло затаскают за то, шо семью не удержал, погоны сымут, с секретного объекта попрут… Нина Матвеевна, Христа ради, повлияйте на сына! Пусть отпустит её миром. Виноваты мы перед вами…

На этих словах Егор Лукич опустил голову и обхватил её руками. В комнате повисла тишина, нарушаемая только стуком капель валерьянки, которые я отсчитывал в рюмку для мамы.

Двадцать… Двадцать одна… Двадцать две… Теперь чуток кипячённой водички из чайника. Руки у меня слегка подрагивали от закипающей ярости. Я подал маме рюмку, она приняла её, сделав глоток.

Егор Лукич прав. Развод без шума был единственным шансом спасти Пашкину карьеру. Надо было брать ситуацию в свои руки. Главное сейчас — Пашке жизнь и службу не сломать. А Люська… Она офицерской женой уже побыла, пускай теперь в станице со своим трактористом попробует.

— Павлу это письмо сейчас отправлять нельзя, — заявил я и, поймав недоуменные взгляды, поспешил дополнить: — В таком виде оно его там просто раздавит. Человек на секретном объекте, под колоссальной нагрузкой, день и ночь на ногах.

Я лучше всех присутствующих понимал, насколько важная у Павла служба и насколько несвоевременна эта ситуация с женой. Тюра-Там скоро станет главным местом на планете, откуда взлетит первый спутник, откуда уйдёт в космос Гагарин. Пашка стоит у истоков величайшего триумфа страны. Потерять такое место из-за семейной драмы — преступление перед собственной судьбой.

— Сделаем так, — повернулся я к родственникам. — Письмо Люси убирайте. Я сам пишу Пашке. Лично. По-мужски, без бабских причитаний. Изложу ему всё спокойно, с точки зрения чистой логики. Объясню, что Люся просто не потянула долю офицерской жены, такое сплошь и рядом бывает, командование на полигоне это прекрасно знает и поймёт. Никакой беременности! Просто захотела лёгкой жизни и никак иначе!

Мама хотела было возмутиться, но я предостерегающе поднял руку. Зато бабушка высказалась:

— Валя… А если он не поверит? Если примчится сюда?

— Куда он примчится? Там секретный объект особого назначения. Не отпустят его, — заверил бабушку.

— Спасибо тебе, Валентин, — произнёс Егор Лукич. — Ото ж и верно. Нехай думает, шо это просто баба дура.

— Люське передайте: пусть сидит в станице тише воды, ниже травы. И чтобы к моменту, когда Пашка приедет в отпуск, уже была чужой женой.

Когда наш уже бывший родственник ушёл, я отправился к себе в комнату и сел за стол. Предстояло написать, пожалуй, самое сложное письмо в моей жизни. Нужно было подобрать такие слова, чтобы не просто успокоить брата за тысячи километров отсюда, а получить нужный нам результат — спокойный отказ от изменницы.

Письмо ушло, и для нашей семьи началось мучительное, тягучее ожидание. Больше всех нервничала бабушка, которая буквально сторожила каждый приход почтальонши к калитке. Ответ от Павла никак не приходил, но в конце апреля на мой адрес всё-таки пришло одно извещение, которое почтальонша наотрез отказалась отдавать маме и потребовала меня лично, да ещё и с паспортом.

— Валя! — растерянно позвала меня мама. — Посмотри, тут тебе из Грозного, от Управления материально-технического снабжения… Перевод денежный! Я на цифры в бланке глянула, у меня аж в глазах помутилось. Ошибка, наверное, какая-то?

Никакой ошибки не было. Грозненский химический завод наконец-то подбил баланс за первые три квартала промышленного использования моих гидрогелей. Постановление Совета Министров об авторских вознаграждениях работало медленно, но советская бухгалтерия ничего не забывала. Финансисты честно посчитали мою долю.

Перерасчёт авторского гонорара за внедрение изобретения в производство составил фантастическую сумму — двадцать восемь тысяч четыреста рублей! Те три тысячи двести, что я получил когда-то при выдаче авторских свидетельств, оказались лишь скромным авансом.

— Двадцать восемь тысяч. Чистыми, — пробормотал я и принялся прикидывать вслух: — По закону первые десять тысяч налогом не облагаются, а за остальную сумму заводской главбух подоходный уже сам вычел. Красота…

Правда, следом за радостью пришла мысль о том, что комсомольские взносы платить придётся. Почти шестьсот рублей псу под хвост. Вот уж наша комсорг обрадуется! А какой повод для сплетен появится — и думать страшно. Наши девушки, скорее всего, активируются. Жених я по всем показателям завидный.

Мама тоже так считала, уже прикидывая, чего мне нужно купить. И новый костюм в том перечне был одним из пунктов.

— Купим, мам, всё купим, — со смехом согласился я. — И костюм, и холодильник новый «ЗИС», чтоб продукты летом не портились. А ещё, мам, я в Москву летом поеду. За машиной.

— Валя, опять ты со своей машиной, — покачала она головой. — Ну зачем? Что люди на улице скажут?

— Пускай говорят что хотят, — ответил я. — Права у меня есть, деньги кровно заработанные. Не на сберкнижке же им лежать и пылиться?

Идея купить собственный автомобиль зрела во мне давно, но до этого дня не было главного — чистых, официально декларированных доходов. Теперь козыри были у меня на руках. Оставалась одна проблема: перегнать машину из Москвы в Краснодар за полторы тысячи километров по советским дорогам. Нормальный асфальт сейчас был роскошью, заправки встречались дай бог раз в несколько сотен километров, а на глухих лесных перегонах вполне можно было наткнуться на лихих людей из числа недавних амнистированных.

Но и на этот случай у меня уже имелся железный план. Я перевёл взгляд на Ивана Михайлова, который в этот момент как раз сидел за столом, с удовольствием попивая чай и довольно щурясь на весеннее солнце. Медведь ещё даже не догадывался, какие грандиозные виды я на него имею. И в самом деле, зачем мне трястись в такой опасный путь одному, когда под боком бывший десантник считай без дела болтается?

* * *

В 1936 году, при Иосифе Сталине, аборты запретили постановлением ЦИК и СНК СССР. Процедура допускалась только по строгим медицинским показаниям. За нарушение закона грозила уголовная ответственность.

23 ноября 1955 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об отмене запрещения абортов». Государство признало, что запрет не поднял рождаемость, но спровоцировал колоссальный всплеск опасных подпольных абортов и женской смертности. В медицинских кругах и судебных органах начался настоящий переполох. Минздрав СССР экстренно разрабатывал инструкции для больниц, а суды и прокуратура начали пересматривать уголовные дела и прекращать преследование женщин и врачей, попавших под следствие за подпольные аборты.

Врачу-гинекологу, который тайно согласился бы помочь в больнице, грозило от 1 до 2 лет тюремного заключения. Подпольной акушерке или «бабке» без высшего медицинского образования грозило до 3 лет лишения свободы. Лицу, которое принуждало женщину к аборту, грозило до 2 лет тюрьмы.

Важная деталь — 5 августа 1954 года, Президиум Верховного Совета СССР издал указ, который отменил уголовное наказание именно для самих женщин (до этого в первый раз женщине выносили публичное порицание. За второй раз штраф 300 рублей).

И ещё немного информации на эту тему. Во время войны Постановление о запрете абортов продолжало действовать. Бытовая неустроенность, нежелание рожать от случайной связи, отсутствие мужа, ведение активных боевых действий — законными основаниями прерывания беременностей не являлись. Женщинам-военнослужащим строго запрещалось делать аборт (если нет ранения, контузии и прочего).

Конечно же такие операции проводили. В полевых условиях, в блиндажах, землянках. Помощь оказывали знакомые военные врачи, фельдшеры или санинструкторы на свой страх и риск. Риск для медиков был колоссальным. В условиях военного времени за проведение незаконного аборта врача судил не гражданский суд, а Военный трибунал. Подобный поступок расценивался как подрыв боеспособности армии и умышленное нанесение вреда здоровью военнослужащего. Медик гарантированно отправлялся под арест, лишался звания, наград и переводился в штрафбат (или получал реальный срок в лагерях). Саму женщину ждало суровое партийное или комсомольское взыскание и позор перед сослуживцами.

Многие девушки, забеременев на передовой (как от законных мужей, так и в рамках так называемых «романов с ППЖ» — походно-полевыми жёнами), воспринимали это как единственный легальный способ вырваться из ада войны и спастись, ведь беременных на передовой держать запрещалось.