Глава 12

С директором мы встретились в назначенное время. На его столе уже лежали листы с первыми расчётами из планово-экономического отдела.

— Садись, Жериков, — директор кивнул на стул и придвинул ко мне исписанный цифрами лист. — По поводу вёдер, тазов и детских игрушек главный конструктор тебя знатно приземлил. Чтобы их отливать, нужны сложные пресс-формы. Вытачивать их на координатно-расточных станках — работа долгая, ювелирная. На это у нас уйдут месяцы. А вот твои пакеты… Это сработает! Экономист примерно прикинул.

В принципе, нечто подобное я и сам знал. Список возможных применений полиэтилена, конечно, составил, но это было на перспективу.

— Расход порошка на один пакет — мизерный, граммы. Себестоимость копеечная. Мы их в розничную торговлю можем пустить копеек по тридцать за штуку. А главное — экструдер для выдува плёнки соберём из старого хлама за две недели. План по ширпотребу закроем одной только этой позицией, — продолжал директор.

— Рад, что экономисты оценили, Николай Степанович, — улыбнулся я. — Но у меня для вас есть идея серьёзнее. Настоящий госзаказ, который поднимет авторитет ЗИПа на союзный уровень. Вы ведь знаете, что в Горьком сейчас готовят к выпуску новую «Волгу» ГАЗ-21?

— Ну, слышал, — ответил он осторожно. — А мы-то тут каким боком? Мы приборы делаем, а не автомобили.

— А таким, что на новой «Волге» впервые в истории нашего автопрома ставят омыватель лобового стекла, — в качестве доказательства я извлёк из портфеля журнал. — И бачок для воды там спроектировали из толстого стекла.

Я раскрыл журнал на нужной странице и подвинул его директору.

— Николай Степанович, стеклянная банка под капотом трясущегося автомобиля — это же катастрофа. Она от вибрации лопнет через тысячу километров. А если водитель воду на зиму слить опоздает? Лёгкий морозец — и бачок вдребезги. Горьковчане с этими протечками наплачутся.

Директор, как старый производственник, мгновенно оценил техническую суть проблемы.

— А наш полиэтилен… — медленно произнёс он, улавливая мою мысль.

— А наш полиэтилен низкого давления не бьётся, не боится вибрации, не трескается от замёрзшей воды и весит в пять раз меньше стекла, — уверенно продолжил я. — Форма для такого бачка простейшая, обычная прямоугольная или округлая канистра. Её наши инструментальщики за неделю выточат. Мы можем предложить ГАЗу готовое решение. Представляете, какой вес с автомобиля можно снять, если заменить всю эту тяжёлую арматуру?

Николай Степанович хмыкнул и задумался. Было видно, как в его голове крутятся шестерёнки. Стать поставщиком ГАЗа — это вам не мыльницы прессовать. Совсем другой уровень снабжения, фондов и лимитов.

— Бачки, говоришь… — директор достал из стола чистый лист. — Молодец, Жериков. Пакеты пускаем в дело немедленно, а по бачкам… Пиши-ка ты, Валя, подробную техническую записку. Я её завтра же спецпочтой отправлю лично главному инженеру ГАЗа. Посмотрим, как они там, в своём Горьком, умеют считать народные деньги.

Правда, как ни торопил меня директор, на следующий день отправить записку не получилось. Рассудив здраво, мы решили не ограничиваться одними словами, а предоставить образец материала и чертежи. Я всё-таки не инженер, поэтому эту часть передали более компетентным людям. Зато свойства полиэтилена я расписал подробно. Дома на своей машинке сразу распечатал всё в трёх экземплярах.

Заодно оформил предложение для Грозного. Экономисты ЗИПа должны были посчитать, во сколько обойдётся фасовка гидрогеля в полиэтиленовые мешки примерно по десять килограммов.

При плёнке около 80–100 мкм на такой мешок уйдёт приблизительно 70–100 грамм полиэтилена. Даже если условно заложить около одного рубля за килограмм сырья, материал даст всего 7–10 копеек. Остальное — выдув плёнки, раскрой, сварка швов, электроэнергия, амортизация оборудования и рабочая сила. Себестоимость мешка насчитали около десяти копеек.

Поскольку я сам внедрял упаковочные мешки для гидрогеля в Грозном, то прекрасно знал их себестоимость. Она у них получалась двадцать пять копеек за штуку. Эти сведения я и донёс до директора ЗИПа, ничуть не стесняясь. А нечего было Пал Палычу артачиться! Не захотел нам отгружать гидрогель, так сказать, «по знакомству», вот пусть теперь и платит за полиэтиленовый мешок двадцать копеек.

В любом случае это получалось дешевле, чем имеющаяся у него упаковка. К тому же полиэтилен ни в какое сравнение не шёл по лёгкости и удобству использования. На сто тысяч мешков экономия составит тысяч пять рублей. Это вполне серьёзный аргумент для планово-экономического отдела.

Снова меня отправляли в Грозный. Похоже, что в институт я реально раньше середины ноября не попаду. То одно всплывает, то другое.

В этот раз я тащил с собой «подарки». Рулон готовой плёнки и машинку для нарезания и сварки швов. Примитивную, сляпанную заводским сварщиком из отходов, но вполне рабочую.

По сути, конструкция была незатейливой. Рулон устанавливался на ось, после чего полотно протягивалось через направляющие к рабочему столу. Нагреваемая металлическая планка с узкой плоской кромкой прижимала полиэтилен и за несколько секунд сплавляла его в месте шва. Правда, тут крылся один подвох, который на ЗИПе мы решили не сразу.

Горячий металл намертво прожигал полиэтилен и наматывал его на себя. Фторопласта, который в моем времени спасал любое упаковочное производство, здесь было не достать — стратегический материал шёл на оборонку. Пришлось выкручиваться по-советски: на нагревательную планку мы натянули полосу обычного тонкого целлофана. В отличие от полиэтилена, целлофан — это переработанная целлюлоза. Он не плавится от такой температуры, отлично проводит тепло и не давал жидкому пластику прилипнуть к металлу. Расходник, конечно, менять надо раз в смену, но он копеечный и доступный.

Сначала от полотна отмеряли нужную длину и запаивали один торец. Получался своеобразный пустой пакет с открытым верхом. В него через широкую воронку будут засыпать отмеренные десять килограммов гидрогеля, после чего снова пустят под нагревательную планку.

Нажал рычаг — нагревательная планка прижала плёнку, полиэтилен размягчился, а после остывания шов намертво схватился. Никакой автоматики, разумеется. Оператор одной рукой подавал плёнку, другой работал рычагом. Сначала операция шла медленно, пока не набьёшь руку: отмерить, отрезать, заварить первый шов, наполнить мешок, расправить горловину, снова прижать планку. Но после некоторой тренировки получался вполне приличный темп.

— Эх… Валентин… — как-то горестно произнёс Пал Палыч, когда испытание новой упаковки завершилось и тридцать пакетов наполненных гидрогелем встали у стены цеха.

— А что не так? — не понял я. — Дорого?

— Если бы, — вздохнул директор и изобразил на лице печаль. — Вы же нас своим полиэтиленом привязываете к себе. И главное, что без нашего гидрогеля ЗИП не выдаст полиэтилен. Получается замкнутый круг, из которого мне не даст вырваться госплан.

Разговор мы продолжили уже в кабинете.

— Ладно, Валентин, — директор жестом показал на стул. — До конца года дотянем на крафте, фонды уже закрыты. Но в ноябре я лично полечу в Москву, в Минхимпром. Буду выбивать лимиты под твою пленку на пятьдесят седьмой год. Оформим как рацпредложение по модернизации тары. Землю грызть буду, но Госплан прогну. ЗИП получит свой гидрогель, если вы нам гарантируете мешки.

Он вышел из-за стола, подошёл к тяжёлому сейфу в углу кабинета и извлёк две увесистые бутылки из тёмного стекла с лаконичными этикетками «Кизляр. 5 звёздочек».

— Это твоему руководству, — директор аккуратно поставил бутылки на стол. — Личный привет из Грозного. Передай, что Пал Палыч слово держит, пусть к ноябрю готовят проект договора.

Затем он достал из того же сейфа небольшую коробочку из плотного картона.

— А это тебе, Валентин. За светлую голову. На ЗИПе тебя, может, ещё пацаном считают, но здесь я дураков сразу вижу.

Внутри коробки лежал небольшой нож ручной работы. Рукоять из тёмного кавказского ореха идеально легла в ладонь, а на лезвии поблескивала гравировка с традиционным орнаментом. В 1956 году получить такой подарок от директора крупного завода — это было повышением в ранге получше любой почётной грамоты.

Потом мы ещё поговорили по поводу выплат мне как автору технологии. Многих нюансов я не знал и был счастлив тем, что получил двадцать три тысячи. Однако завод в Грозном наращивал выпуск гидрогеля и имел за него хорошую прибыль. Мне он обязан был платить в течение пяти лет. При этом максимальная доля с этих доходов не должна превысить сто тысяч. Такие были в СССР законы.

В любом случае неплохо. Следующие выплаты будут снова в марте, и Пал Палыч обещал не меньше сорока тысяч.

В целом бедность мне не грозила. Так-то я в поездке в Москву поиздержался, вернулся с тремя тысячами в кармане, но благодаря ЗИПу и премии уже неплохо поправил дела. Финансовый тыл был обеспечен, а значит, можно было со спокойной душой переключиться на новые проекты.

Точнее, даже не совсем на свои. За новый способ очистки и осушки инертных газов нам троим — мне, Василию и Ковалёву — выплаты будут положены. Однако они поделятся на троих. В принципе, деньги будут приличные в сравнении с обычной зарплатой инженера. Но я-то уже привык к другим суммам. Нужно придумать нечто такое, что Васька мог подать как личное изобретение.

Вечерников в колхозы не отправляли. И Василий с первого сентября жил по спартанскому графику. Ему, в отличие от меня, никаких льгот не дали. После завода он отправлялся в институт. А тут ещё директор широким жестом назначил его начальником участка. К моему возвращению из Грозного в конце октября Васька напоминал тень отца Гамлета от хронического недосыпа.

Стоило это как-то компенсировать. Пусть не морально, а материально.

С этим разговором я дотерпел до воскресенья. Дал Василию выспаться, спокойно позавтракать под ворчание бабушки по поводу того, что Медведь оккупировал печку на кухне и греет в ней свои образцы дуба, не давая бабе Лизе нормально готовить.

И уже после начал издалека.

— Вась, в нашей лабе сколько бутылей с реактивами перебил, пока притёртые пробки выковыривал? А сколько сургуча переплавил?

— Ну, много, — буркнул он, не понимая, куда я клоню.

Человеку двадцать первого века трудно представить ситуацию, когда не существовало пластиковых крышек. До появления полиэтилена химическую тару в СССР — кислоты, щёлочи, реактивы — укупоривали притёртыми стеклянными пробками или корковыми затычками[14], залитыми сургучом.

Когда возникала необходимость открыть посуду, стеклянную пробку могло заклинить, корку разъедала химия, сургуч крошился и загрязнял содержимое.

— А спроектируй-ка ты, Василий, коническую пробку с гибкими рёбрами. Из нашего полиэтилена. Чтобы за счёт эластичности она садилась в любое горлышко как влитая. Никакой химии не боится, герметичность — стопроцентная, сургуч — на свалку истории. Оформим как твоё личное изобретение. Пал Палыч в Грозном за такие пробки для своих цистерн и бутылей тебе ноги целовать будет, а наш директор Николай Степанович сразу в Москву заявку на авторское свидетельство отправит. Оборудование ты сам настроишь. Что скажешь?

— Щёлочей такая крышка точно не будет бояться. Насчёт кислот не уверен. Нужно пробовать, — задумался Василий. — Но идея годная. А чего сам не предложишь?

— У меня авторских свидетельств вполне хватает. Незачем лишний раз у людей зависть вызывать. А тебе, как молодому начальнику участка и будущему инженеру, весомое рацпредложение нужно как воздух. Защитишь диплом в КИППе с полным триумфом, да и министерство твою фамилию запомнит, — как мог пояснил я. — Идея-то на поверхности лежит. Просто полиэтилен ещё мало применяют.

На то, чтобы изготовить первые десять пробок, у Василия ушло пять дней. С материалом проблем не было, но саму форму Татаринов изготовлял лично, поскольку поручить такое дело кому-либо не мог. Вот и провозился с ней.

Далее мы отправились на испытания в лабораторию. Перед этим оформили всё документально, как заявку. Смешно сказать, но до сих пор этим никто не занялся. Дело в том, что ЗИП — это Завод измерительных приборов. Это не химический комбинат. Полиэтилен для них — абсолютно чужой, побочный материал, который они освоили вынужденно и использовали строго по целевому назначению. В техническом задании от министерства стояли чёткие параметры:прочность на разрыв, влагонепроницаемость и диэлектрические свойства (чтобы ток не пропускал). Проверять его на стойкость к той же соляной кислоте заводской лаборатории ЗИПа просто не приходило в голову — зачем? Они ведь не собирались хранить в нем химикаты.

По этой причине Ваське пришлось самому заняться изучением, а я документировал его опыты. Повезло, что в лабораторию нас пустили без вопросов и даже выдали реактивы.

Вначале Василий пинцетом взял первую коническую пробку и опустил её в химический стакан с дымящейся соляной кислотой. Подождали. Секунда, десять, минута… Плёнка пластика оставалась идеально белой, гладкой, без единого пузырька газа или признака растворения.

— Ну надо же… — не поверил сам себе Васька. — Хоть бы пожелтела.

— Теперь серную, — продолжил я.

Серная кислота — страшный кошмар любой органики, она мгновенно превращает сахар, дерево и ткань в чёрный уголь, высасывая воду. Но полиэтилен высокой плотности — это, по сути, чистый предельный углеводород, там просто нечему отдавать воду. Капля кислоты так и осталась лежать на пластике без изменений.

Пробку Василий сполоснул в дистиллированной воде и вытер тряпкой. На ощупь пластик остался точно таким же упругим.

— Фантастика… — не удержался он от восторга и покрутил пробку перед глазами. — Она же вечная! Да такую пробку в любое горлышко загнал пальцем — и хоть переворачивай бутыль, хоть тряси. Герметичность стопроцентная!

— Я же тебе говорил, — усмехнулся я в ответ.

— А с азотной что? — спросил Василий, занеся пинцет над очередной бутылью.

— С азоткой аккуратнее, Вась, — остановил я его руку.

Так-то я знал, что произойдёт. Но подождал, пока Василий сам на практике увидит, что перед азотной кислотой наш полиэтилен пасует. А если его в ней нагреть — вообще в труху разъест.

— Поня-я-ятно, — покивал головой Василий после опыта. — Значит, в пояснительной записке чётко пропишем ограничения. Для соляной, серной, фосфорной и всех щелочей — указываем «абсолютная стойкость». А для азотной кислоты честно пишем: использовать стеклянные притертые пробки по старинке. Всё равно это перекрывает процентов восемьдесят всех нужд лабораторий и химзаводов!

Реакция Николая Степановича на новое применение полиэтилена оказалась неоднозначной.

— Вы что же это делаете, ироды? — простонал Николай Степанович, хватаясь за голову. — Вы меня под монастырь подвести решили? Под расстрельную статью за срыв оборонного заказа?

— Николай Степанович, да почему сразу под статью? — искренне удивился Васька, переминаясь с ноги на ногу. — Пробка же идеальная. Кислоту держит, сургуча не надо…

— Да при чем тут твоя пробка, Татаринов! — директор стукнул ладонью по столу. — В министерстве уже переполох поднялся, к нам едет член коллегии Министерства химической промышленности, товарищ Бушев лично!

Директор тяжело вздохнул, открыл нижний ящик шкафа и достал припрятанный портфель и выставил из него на стол бутылку «Кизляра».

— За ваши авторские свидетельства. Отметим. Сегодня пришли, — пояснил Николай Степанович, раздавая конверты и наливая коньяк.

Я вскрыл свой конверт, полюбовался очередным авторским свидетельством, кивнул довольному Ваське.

— Чувствую, трезвым я эту неделю не переживу, — продолжал причитать Николай Степанович.

— А что случилось-то? — недоумевал Васька.

— Гении у меня на заводе завелись, вот что, — Николай Степанович сделал глоток и стал пояснять: — Полиэтилен — материал стратегический, перспективный донельзя. И в Москве теперь чешут репы: ЗИП — завод приборостроительный. У нас профиль — вольтметры да амперметры. А тут у нас в штамповочном цеху, в каком-то углу, пацаны переворот в химпроме устраивают. Понимаете, к чему идёт? Под эту вашу технологию нужен отдельный, огромный химкомбинат! И строить его, скорее всего, будут у нас на Кубани или в Грозном, поближе к сырью.

Он взял в руки Васькину крышку, покрутил в пальцах и усмехнулся:

— А тут ещё и это… Укупорочные средства. Революция в таре. Да за эти пробки Минздрав и Минхимпром нас с руками оторвут. Бушуев приедет — я ему её первой на стол выложу. Василий, ты у меня и.о. начальника участка всего пару недель, а на тебя уже из Москвы персональное дело заведут. В хорошем смысле.

Васька покраснел от такой похвалы.

— Николай Степанович, — вступил я в разговор. — Так это же хорошо. ЗИПу под это дело такие фонды откроют, какие приборостроителям и не снились. Новые корпуса, станки, штаты.

— Фонды-то откроют, Жериков, — директор хмуро посмотрел на меня. — Только и спрос будет союзного масштаба. Ладно. Коньяк у Пал Палыча знатный, передай ему при случае. А сейчас — марш оба в штамповочный. Васька, хватай начальника цеха за горло, пусть выгораживает тебе не угол, а половину пролета. И людей набирай. Любых. Хоть девчат из сборки, хоть из ремесленного. Скажи — оклады пересмотрим, как только министерский приказ ляжет на стол. Нам к приезду Бушуева нужно показать не просто чертежи, а работающее производство!