Глава 17

По поводу возможного повышенного внимания со стороны девиц я бабе Лизе дал специальные указания.

— Ба, прости, но пока Борька в Москву не уедет, тебе придётся лично ходить к калитке, — попросил я. — Иначе ему тут покоя не дадут. Ты всем отвечай, что он ушёл куда-то по гостям и когда вернётся — бог весть.

— Ничего, я их быстро отважу, — пообещала бабушка.

Про то, что часть этих девиц вполне может прийти вовсе не к Борису, а лично ко мне, я на всякий случай промолчал.

Порядок дома мы уже навели, мебель расставили по своим местам, и я предложил парням наконец-то расслабиться. Посидеть по-человечески и откупорить то самое припрятанное «Абрау-Дюрсо».

Бабушка вынула из холодильника оставшиеся салаты, мы перетащили часть к себе, а чтобы шампанское пилось по-настоящему красиво, я достал коробку конфет и нормальные хрустальные бокалы, которые смотрелись куда уместнее гранёных стаканов.

Открыв бутылку, я щедро разлил игристое на троих, чем тут же вызвал бурю искреннего возмущения у Васьки.

— Валёк, ты чего творишь⁈ — воскликнул он, перехватив мою руку. — Борису же нельзя!

Мы с Борькой переглянулись и, не выдержав, дружно расхохотались, после чего раскрыли Ваське наш секрет.

— Оно, конечно, правильно… — немного помолчав и переварив информацию, отметил Василий. — Если бы не эта выдумка, его бы ещё вчера на свадьбе Ивана вусмерть споили хадыженским самогоном. Каждый первый бы начал: «Ты чего, артист, меня не уважаешь? Почему со мной не пьёшь? А за здоровье молодых? А за „Горько!“?» Так что всё правильно.

В целом посидели душевно, но недолго. Это у нас с Борисом каникулы, а Василию с утра на работу. Так что ещё полуночи не было, когда мы разошлись по своим комнатам. Медведь от нас съехал, и я теперь полностью завладел помещением. Маленькую комнату возле кухни мы так и держали для Бориса, да и у Васьки была личная спальня.

Прямо как буржуи какие живём!

Умотался я со всей этой свадебной суетой, потому в понедельник позволил себе поспать подольше. И проснулся от криков с улицы.

— Валька, Валька! — кричала Дарья Кузьминична, высовываясь из-за забора. Он хоть и был повыше предыдущего и не имел щелей, но для любознательной женщины препятствием не стал.

Посмотрев в окно, я так и не понял, чего она хочет. Соседка показывала в сторону калитки, которой мне видно не было. Оба окна моей комнаты выходили на восток, как раз на её владения. Летом калитку я мог видеть, если высовывался из окна. Зимой же приходилось выходить из дома.

В общем, как был в семейных трусах, так и пошёл. Накинул по пути ватник, потом втиснул босые ноги в старые валенки и такой весь красивый открыл входную дверь.

Дарья Кузьминична выглядывала со своей стороны забора, кутаясь в пуховый платок, и жестом показывала на мои ворота. Точнее, на то, что на них висело.

А висела на них Машка Назарова собственной персоной.

Ворота у нас высокие, сработанные на совесть. Как эта комсомолка в своём тяжёлом зимнем драповом пальто умудрилась на них вскарабкаться с улицы — загадка. Но вот со спуском вышла осечка.

Вероятно, спрыгивая во двор, Машка зацепилась подолом пальто за железный штырь, крепивший верхнюю петлю ворот.

Теперь она висела с внутренней стороны двора. Отчаянные попытки освободиться привели лишь к тому, что пальто задралось вместе с платьем до самых подмышек, явив миру трикотажные рейтузы с начёсом нежно-голубого цвета.

Не думаю, что Назарова висела тут давно. Мама и Васька, уходя на работу, наверняка заметили бы её и сняли раньше. Орать на всю улицу Машка не стала, и ей повезло, что соседка вовремя её заметила.

— Жериков… — со слезами в голосе позвала Маша. — Сними меня… Я милицию вызову!

— Интересное дело! — возмутился я. — Ты к нам во двор залезла, ещё и милицию против меня вызовешь?

— Я думала це воры лезут, гляжу — а тут срам-то какой, рейтузами на всю улицу сияет! — вклинилась из-за забора соседка. — Валь, ты уж сними девку.

Легко сказать «сними». А как я это сделаю?

— Табуретку ей принеси, — посоветовала Дарья Кузьминична.

— И то верно, — согласился я и помчался в дом.

Было, конечно, желание взять и фотоаппарат, но удержался, ограничившись табуреткой.

— Назарова, лови опору! — скомандовал я, ставя табуретку ей под ноги.

Машка нащупала подошвой опору, перенесла на неё вес и облегчённо выдохнула. Однако пальто натянулось ещё сильнее и сниматься со штыря не желало.

— Не выходит… — прохныкала девушка, пытаясь встать на носочки. — Жериков, приподними меня!

Приподнять Назарову в тяжёлом зимнем пальто, да ещё когда на мне из одежды только трусы и ватник, — задача непростая. Кое-как обхватив её пониже талии, я поднатужился и подкинул Машку вверх. Она дёрнулась, драп с треском освободился от железного зацепа, и мы оба дружно рухнули на землю.

В этот самый момент скрипнула входная дверь дома, и на крыльцо вышла бабушка.

— Это что же такое? — удивилась она, уперев руки в бока. — Я ж эту настырную три раза сегодня с утра гоняла!

Машка от таких слов покраснела и подскочила как ошпаренная. Спешно поправила пальто, довольно быстро разобралась с запором нашей калитки и вышмыгнула наружу — только её и видели.

— Михайловна, а шо це за дивчена? — тут же полюбопытствовала у бабушки Дарья Кузьминична.

Я участвовать в их беседе не стал. Мороз уже пробрал до костей, а колени пониже трусов сделались пунцово-красными. Так что я подхватил табуретку и поспешил обратно в тепло.

Уже за завтраком, прихлёбывая горячий чай, я в красках пересказывал Борису свои утренние приключения. Тот никакого дружеского сочувствия ко мне не проявил. Наоборот, ржал, едва не давясь оладьями, и требовал во всех деталях описать цвет Машкиных рейтуз. После мы весь день занимались тем, что печатали свадебные фотографии и компоновали их по конвертам.

Каникулы Бориса подходили к концу, а погода на Кубани крутила карусели — то лёгкая оттепель, то резкий заморозок с туманом. Белов, вспомнив, как тяжело дался ему прилёт, вздохнул и решил возвращаться в Москву поездом.

Так что мы прямо в этот день доехали до вокзала, купили ему билет на поезд, а после сдали билет на самолёт. В среду он отправился в столицу, получив от меня последние наставления по поводу того, куда идти и как пробивать печать своей брошюры стихов.

— Боря, твоя популярность в кино для чинуш из издательств «Молодая гвардия» или «Советский писатель» — как красная тряпка для быка. Литературные мэтры — народ завистливый.

Борис недовольно поморщился:

— Да я в курсе.

— Поэтому действуй хитрее. К главным редакторам сразу не суйся — сожрут. Ищи литконсультантов из стариков, желательно фронтовиков. Угости хорошими папиросами, пожалуйся на тяжёлую долю актёра, которого режиссёр заставил играть дурачка, пока в тебе гибнет тонкая поэтическая душа. Они это любят: почувствуют себя первооткрывателями таланта.

Проводница поторопила провожающих. Борис крепко пожал мне руку и поспешил в вагон.

Зимние каникулы официально подошли к концу, и пришла пора возвращаться к студенческим будням в КИПП.

Правда, спокойно влиться в учебный процесс мне не дали. Как я и предвидел, слухи в институте распространялись со скоростью звука. О том, что исполнитель роли Гриши в «Карнавальной ночи» — мой близкий друг, который гостил у меня дома и гулял со студентами на свадьбе Ивана, знала уже добрая половина факультета.

Чтобы не быть растерзанным толпой жаждущих приобщиться к прекрасному, я подготовился заранее. Ещё перед отъездом заставил Борьку подписать целую стопку его портретных фотокарточек — с ними и пришёл на занятия.

Едва я переступил порог нашей аудитории перед первой лекцией, как меня тут же взяли в оборот.

— Жериков, правда, что ль⁈ Сам Белов у тебя жил⁈ — с ходу накинулись одногруппники. — А познакомиться приведёшь?

— Спокойно, граждане студенты, без паники, — притормозил я их. — Звезда экрана отбыла в столицу на учёбу, но оставила моим товарищам памятные сувениры.

Я принялся раздавать карточки ребятам из своей группы с подписью: «С наилучшими пожеланиями от Б. Белова!». За пару минут раздал всё.

Но, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад. Моя щедрость вышла мне же боком. Карточек было много, но всё-таки ограниченное количество, и достались они только моим одногруппникам.

— Жериков, ты единоличник! — возмущались студенты. — Своим, значит, раздал, а остальные не люди? Хитрый какой!

— Точно! Зажал фотки! — подхватили другие обделённые.

Спасительная трель звонка разлилась над коридором, возвещая о начале первой лекции. Толпа неохотно разошлась по аудиториям, оставляя меня в покое. Я же в уме поставил галочку: никаких больше добрых дел, никаких фотографий. Вместо спасибо получил отповедь. Медведю его пакет передам тайком.

А сразу после лекций меня перехватил сияющий доцент Ковалёв. Точнее, теперь уже бывший доцент.

— Валя, загляни на кафедру! — заговорщически подмигнул он. — Утвердили! Из Москвы, из ВАКа[17], документы пришли. Защиту докторской утвердили, звание присвоили!

Новость была отличной. Ковалёв официально стал профессором. Для нашего института это было колоссальным событием. Лимиты на количество профессоров на одной кафедре были жёсткими.

В советских вузах штатное расписание спускалось сверху Министерством высшего образования. Количество профессорских ставок на конкретной кафедре строго зависело от числа студентов и учебных часов. Как правило, ставка профессора была всего одна — для заведующего кафедрой. В редких случаях, в очень крупных столичных вузах, удавалось выбить вторую.

Но Ковалёву повезло: штатную единицу под него ввели за счёт расширения факультета. И я был действительно рад за него. К тому же у меня имелись личные планы на Савелия Петровича, потому что останавливаться и почивать на лаврах я не собирался.

И дело здесь не в амбициях и доходах, хотя и это тоже важно. Я двигал отечественную науку, хотя она этого ещё не поняла и не оценила в полной мере. Ничего, мы потихонечку будем завоёвывать новые рубежи.

Так что на кафедру к Ковалёву я шёл уже с готовым планом.

— А, Валя, заходи! — обрадовался он мне. — Вот, официально утвердили.

— Поздравляю, Савелий Петрович, — искренне ответил я, пожимая ему руку.

Я расспросил его, как проходила защита в Москве и с какими препятствиями ему пришлось столкнуться. Ковалёв со смехом рассказал, как столичные оппоненты из академических институтов пытались поддеть провинциального доцента.

Два почтенных профессора с кафедры высокомолекулярных соединений битый час с умным видом доказывали, что наш метод очистки и осушки инертных газов для координационной полимеризации теоретически работать не будет. Мол, сетчатые сополимеры не обеспечат нужной тонкости фильтрации, и катализаторы Циглера — Натта мгновенно отравятся примесями.

— Представляешь, Валя? — хохотал Савелий Петрович. — Стоят на трибуне, формулами сыплют, руками размахивают! А я дождался, пока они выдохнутся, встал и просто зачитал им официальный акт о внедрении нашей установки в промышленную эксплуатацию. И добавил, что пока глубокоуважаемые оппоненты спорят о теории, краснодарский ЗИП по этой технологии уже вовсю выпускает для себя дефицитные изолирующие материалы. Против работающего завода не попрёшь!

Поговорили мы, наверное, не менее получаса, когда я намекнул, что у меня имеется новая задумка на основе полимеров.

— Смотрите, Савелий Петрович, — начал я пояснять. — Берём обычную древесную муку. По сути, бесплатные отходы лесозаготовок. Смешиваем с полимером и прессуем под давлением. Получаем практически вечный, неубиваемый пластик. Древесно-полимерный композит. На ощупь как дерево, прочный как металл, не гниёт, воды не боится. Для мебельной и строительной промышленности просто отличный материал! Из него можно катать всё: от подоконников до деталей радиоприёмников. Дёшево и сердито.

Ковалёв взял листок, впился глазами в химические формулы и предположительные параметры давления. По мере чтения его брови ползли вверх.

— И вроде бы ничего нового и необычного… Но никто же раньше не додумался до этого?

В ответ я изобразил из себя «скромного студента»: мол, повезло, Савелий Петрович, просто совпадение.

Кстати, об учёбе. Раз уж шеф пребывал в благодушном настроении от столичного триумфа, стоило ковать железо, пока горячо. У меня давно зрела мысль снова навестить декана и поговорить о том, чтобы летнюю сессию я сдал не только за третий, но и сразу за четвёртый курс.

Думаю, теперь уже весомое слово профессора Ковалёва поможет в этом. А там уже и до аспирантуры рукой подать.

— Идея действительно перспективная, Савелий Петрович, — продолжил я, возвращаясь к делу. — И главное — сырья у нас на Кубани завались. На мебельных комбинатах и лесопилках дубовые да буковые опилки девать некуда. Но чтобы подавать заявку в Комитет по делам изобретений, нам нужен осязаемый опытный образец. На лабораторном прессе такую плиту не выдавить — давления не хватит, да и нагрев нужен равномерный.

Ковалёв оторвался от моих чертежей и задумчиво побарабанил пальцами по столу:

— Это верно, Валя. На кафедре у нас для таких объёмов мощностей нет. И где ты предлагаешь прессовать образец? Опять на ЗИП идти на поклон к руководству?

— Зачем на поклон? У нас там свой человек имеется, — напомнил я о Ваське Татаринове.

Поговорили с Васькой об опытных образцах уже вечером. Он возражать не стал, но тут же озадачил меня другим вопросом.

Василий покрутил передо мной пустой металлический зарядный сифон. Здоровенный такой трёхлитровый баллон из нержавеющей стали. Мы его на прошлой неделе носили в будку «Воды-Соки», чтобы заправить газировкой к свадьбе Ивана.

— Слышь, Валька, — Васька постучал пальцем по сифону. — Силикагель наш уже не справляется, гидрогель постоянно менять приходится, а катализаторы всё равно дохнут, стоит капле сырости проскочить. И тут меня вдруг осенило…

Он подвинул сифон ко мне ближе:

— Гляди. Это же готовый, идеальный герметичный реактор! Сталь толстая, давление держит — дай дорогу. Головка с клапаном завинчивается намертво. А что, если нам внутрь этого сифона засыпать наши сетчатые сополимеры? Загоняем туда газ под давлением через штатный штуцер. Воздух извне туда вообще не пролезет, герметичность стопроцентная! А сополимер внутри выжрет всю влагу до последней молекулы — силикагелю такое и не снилось. На выходе получим чистейший сухой газ!

Я посмотрел на сифон, потом на сияющего Ваську, и внутри меня разлилось чувство радости. Мой друг, простой парень-вечерник, сам додумался до технологического прорыва!

— Васька, ты молодец! — я хлопнул его по плечу. — Да это же гениально! Это не просто рацпредложение, это чистой воды изобретение. Способ проведения координационной полимеризации в герметичных аппаратах малого объёма. Он весь Минхимпром на уши поставит! Завтра же бери этот сифон, тащи на кафедру к Ковалёву. Оформим заявку на изобретение, а ты там пойдёшь соавтором. ЗИП силикагель в утиль сдаст за ненадобностью!

Васька от моих слов аж расплылся в улыбке, прижимая к себе сифон.

Древесно-полимерный композит мы на ЗИПе изготовили. Покрутили, посмотрели. Даже директору не понесли, поскольку смысла в этом не было. Так-то материал хороший, никто не спорит, однако установка для производства полимеров на ЗИПе одна единственная в стране. И выпускает она не тонны, а пару десятков килограмм в день этого дефицитного материала.

Ковалёв свою резолюцию написал. Документы мы оформили, отправили снова в Москву и отложили композит до лучших времён. Когда-то же они наступят.