Глава 18

В начале марта 1957 года Хрущёв посетил Краснодар. Поводом этому послужило то, что летом 1955 года руководство края предложило кубанским колхозникам помериться силами с фермерами из американского штата Айова, где климатические условия были схожи с Кубанью, но урожайность и производство мяса/молока значительно превосходили советские показатели.

По государственному плану догнать Айову край должен был только к 1961 году. Однако кубанские труженики взяли такой бешеный темп, что совершили прорыв и выдали рекордные объемы продукции уже к 1957 году. Хрущёв, приехав в Краснодар на краевое совещание, рассыпался в комплиментах региону, называя Кубань «жемчужиной России». На этом совещании он лично благодарил комсомольцев и колхозников за то, что они делом доказали: советский строй может обойти американских фермеров.

— Борьба за увеличение производства кукурузы — всенародная задача!— вещал Хрущёв с краснодарской трибуны и требовал от местных колхозов массово сеять кукурузу, развивать животноводство, хвалил потенциал Кубани и ставил перед краем амбициозные задачи.

Егор Лукич, имеющий родню в станице, рассказывал, как там происходило на самом деле. Ради выполнения плана под нож пускали всё, включая молочный молодняк и племенной скот. Колхозам запрещали оставлять животных на разведение — всё шло под сдачу государству для красивой статистики. Чтобы закрыть план по молоку, коров доили «до последней капли», из-за чего изнашивалось стадо.

Главный успех Кубани в зерновом секторе был за счёт освоения более одного миллиона гектаров целинных и залежных земель прямо внутри края. Колхозы распахали предгорные районы, поймы рек, пастбища и неудобья. Земля на Кубани хорошая, чернозёмная, поэтому в первые два-три года (1955–1957) эти новые поля дали колоссальный, взрывной прирост по зерну, что и позволило краю гордо отчитаться перед Хрущёвым.

В остальном же председатели колхозов, чтобы не лишиться партбилетов, массово скупали скот и молоко у частного сектора (у своих же колхозников с личных подворий) за бесценок или под давлением, а затем сдавали государству как «колхозные достижения».

Показатели в отчётах Госплана пухли как на дрожжах, вот только обеспечили этот взрывной рост отнюдь не инновационные методы животноводства. Полные загоны скота в колхозах образовались благодаря недавнему хрущевскому указу от двадцать седьмого августа пятьдесят шестого года. Партия решила прижать «городских частников» и влупила такой налог на скот в городах, что держать его стало невыгодно. За одну только корову на личном подворье в черте города требовали пятьсот рублей налога в год.

В итоге весь этот городской частный сектор — тысячи коров, свиней и коз — люди за бесценок погнали сдавать в пригородные колхозы. А председатели оформляли как «социалистические перевыполнения плана» и тут же отправляли на мясокомбинаты ради красивой статистики для Хрущёва[18].

На Кубани почти 100% рекордной продукции ушло по госзаказу в Москву, Ленинград и на экспорт, чтобы кормить крупные промышленные центры и демонстрировать успехи социализма. Мы же видели кубанское изобилие преимущественно на плакатах. Краснодар находился в состоянии парадоксального дефицита на фоне аграрных рекордов.

В магазин я ходил теперь только покупать хлеб, соль и сахар. Всё остальное брали с бабушкой на рынке. Благо сейчас имелась возможность приобретать с запасом тоже масло, сметану и молоко, поскольку у нас имелся холодильник. Рыночные цены меня совсем не пугали. Как и обещал Пал Палыч, я получил свои сорок тысяч и теперь пребывал в раздумье, куда их потратить. С учётом того, что вскоре будет реформа, то от денежной массы следовало избавляться, пока она имела реальный вес. Фантазия буксовала.

Деньги от авторских отчислений за изобретения у меня были абсолютно законными, налоги уплачены, так что прятаться от ОБХСС мне не требовалось. Однако Хрущёв взял жесткий курс на сворачивание остатков сталинского «предпринимательства» — артелей и промкооперации. Начиналась масштабная кампания против спекуляции, «легких денег» и накоплений. Оставлять крупные суммы на сберкнижке становилось просто глупо.

В апреле Никита Хрущёв объявил о прекращении выплат по всем выпускам внутренних государственных займов, которые до этого десятилетиями добровольно-принудительно выкупали граждане. Выпуск новых займов прекратили — чему люди поначалу даже обрадовались, ведь поборы с зарплат наконец-то кончились. Но вот выплаты по всем старым облигациям заморозили ровно на двадцать лет. Розыгрыши прекратились, а выкуп отложили до 1977 года.

Народ, конечно, поворчал, но всей трагедии пока не понял. У мамы этих облигаций в шкатулке скопилось примерно на двенадцать тысяч рублей. Прочитав в газете о переносе выплат, она не особо расстроилась — мол, государство же не отказывается платить, просто подождать надо. Зато я прекрасно знал, что после реформы 1961 года её двенадцать тысяч превратятся в тысячу двести. Но даже не это главное. Гасить займы начнут только в конце семидесятых, начиная с облигаций сорок седьмого года. И когда мама получит несчастные семьдесят-восемьдесят рублей за тот первый послевоенный заём, на них уже нельзя будет купить ничего путного. Это сейчас за восемьсот рублей можно два месяца прожить не особо себя ограничивая. А через двадцать лет это будет соразмерно месячной зарплате советской уборщицы. Сталинские рубли, на которые люди с трудом подписывались, голодая, превратятся в хрущёвские фантики.

Какие ещё произойдут изменения и не будет ли каких ограничений на те деньги, что хранятся на сберкнижке, я точно не помнил. Потому решил, что нужно срочно начинать их тратить. Но что ещё на них купить? Ну приобрел я в прошлом году бабушке каракулевое пальто примерно такое как у неё было до войны, но это были «копеечные» траты по сравнению с моими доходами.

Мама никогда не носила золота. Тем не менее, на восьмое марта я подарил ей серьги и перстенёк. Мама сильно удивилась, а я ответил вполне честно, что это вложение средств.

— Лучше бы ты книги купил, — ответила мама с недовольством.

— С удовольствием, — парировал я. — Где только скажи.

С этим вопросом я был перенаправлен к Зое Леопольдовне. Та начала скупать за мои деньги некие букинистические издания, справочники и кое-что из современной литературы.

Когда мне на счёт пришли те сорок тысяч, то я снова обратился к Красновой по поводу покупок. Пять тысяч отдал на обеспечение племянницы. Павел, конечно, платит алименты. Но может свозят летом ребенка на море.

Поняв, что я человек обеспеченный и желаю потратиться, Зоя Леопольдовна неожиданно предложила купить пианино. А я и взял.

Инструмент она мне сосватала не абы какой, а старинный немецкий «Рёниш», который продавала вдова профессора. Клавиши пианино были из натуральной слоновой кости, слегка пожелтели от времени, но выдавали такой глубокий, бархатный звук, что Патька замирал в почтении. Очень уж ему инструмент понравился. Правда, ходить коту по клавишам никто не позволял, держа их закрытыми откидным клапаном, но само пианино котяра уважал и предпочитал спать днём исключительно на его широкой верхней крышке.

Обошлась мне эта музыкальная роскошь в шесть тысяч рублей. Играть у нас в доме никто не умел, но бабушка, огладив блестящую лакированную крышку, рассудила мудро: «Пусть стоит. Хорошая вещь. А там, глядишь, у тебя дети пойдут — в музыкальную школу отдадим».

Так что теперь в нашей гостиной, рядом с привезенным из Москвы буфетом, красовалось пианино.

Следующей покупкой, тоже музыкальной, стал патефон. Как-то упустил я в своё время приобретение этой культовой вещицы и теперь поспешил исправиться. За ним я поехал сам в Новороссийск.

Вместо обычного советского чемоданчика завода «Молот» удачно отхватил шикарный английский переносной «His Master’s Voice» тридцатых годов, в идеальном состоянии, с никелированным тонармом и головкой, выдававшей поразительно чистый звук. Продавец вдобавок отсыпал мне целую коробку дефицитных заграничных иголок и продал пачку тяжёлых пластинок с записями Вертинского и Петра Лещенко, которые в официальных магазинах культтоваров днём с огнём было не сыскать.

В Новороссийской комиссионке я развернулся по-крупному. Приобрёл ещё хрусталь и фарфор. Хрусталь сейчас был в безумной моде, и я, не скупясь, отхватил огромную вазу-фруктовницу из редкого двухслойного марганцевого хрусталя с глубокой алмазной гранью от Гусевского завода. Из фарфора взял статуэтки и два сервиза.

Для гостиной присмотрел морской пейзаж конца девятнадцатого века в тяжёлой багетной раме. Далее продавец завернул мне в шерстяной отрез дефицитную немецкую настольную лампу с зелёным опаловым абажуром.

На заднее сиденье с трудом воткнул напольные часы и на этом решил закругляться, пока на меня не обратили более пристальное внимание всякие криминальные элементы. Так что из Новороссийска я уезжал спешно, даже не пообедав. Лучше поголодать, чем лишиться всего купленного и машины в придачу.

Василий предлагал составить мне компанию, но я не стал его отвлекать. У него и без того времени для сна не оставалось — пусть хоть в воскресенье выспится. Ивана просить сопроводить меня не стал по другой причине. Не хотелось, чтобы слишком много людей знало, что в нашем доме есть чем поживиться.

Удачно получилось, что на свадьбу Медведя я просил патефон у Красновых. Гостей у нас было много, все могли сказать, что интерьер в доме необычный, но украсть там, в общем-то, нечего.

В результате всех этих трат денег у меня по-прежнему было неприлично много. Сорок тысяч я получил от завода в Грозном — сумма для обычного человека просто фантастическая. Но едва я начал её тратить, как подоспели новые выплаты: восемь тысяч за тексты песен, пять тысяч за наш метод удаления влаги и ещё десять тысяч снова из Грозного — теперь за тот гидрогель, который смешивали с удобрением.

Получалось смешно. Что тратил, что не тратил — снова сижу на денежном мешке, а бабушка только смеётся.

— Жениться тебе нужно, — посоветовала она. — Тогда и сам не заметишь, куда деньги исчезли.

И ведь права.

Кстати, жениться уже очень хочется. С сексом в СССР прямо беда! Жаль, не на ком. Не буду же первой попавшейся девице предлагать. В вопросе женитьбы я старомоден. Мне нужны или чувства, или расчёт.

В общем, решил, что летом буду покупать дачу на Чёрном море, на неё часть средств и потрачу. Пустые участки под застройку частникам у моря государство в пятьдесят седьмом году не нарезало. Зато вполне легально, через нотариальную контору, можно было купить готовое домовладение у местных.

Примерно я прикидывал в каком месте. Ехать в сторону Сочи и крутить руль по бесконечным серпантинам мне совершенно не хотелось. Это в будущем дорога станет асфальтированной и облагороженной. Сейчас там такие колдобины! Ну его к лешему, этот экстрим. Другое дело — Геленджикский район. Я решил прицелиться на тихую Голубую бухту. По времени примерно часа четыре в одну сторону. В будущем, несмотря на отличную трассу из-за пробок на некоторых участках это время увеличивалось до шести и более часов.

С моими законными тысячами можно было не мелочиться — найти крепкое домовладение с участком, чтобы и до пляжа рукой подать, и от лишних глаз укрыться. Обустрою там личную курортную резиденцию, буду летом на выходные из Краснодара мотаться.

Лучший способ найти подходящий дом — это личный визит. Но пока у меня не было свободного времени, поэтому я решил задействовать официальный печатный орган. Заплатив по тарифу, сдал в начале мая короткое объявление для публикации на последней полосе «Советской Кубани»: «Куплю жилой дом в Геленджикском районе, желательно в Голубой бухте. Обращаться: Краснодар…»

Написало мне из Голубой бухты всего два человека, предлагая какие-то саманные хатки. Вроде и недорого: одно строение за пять тысяч, второе — за три. Можно было их снести и отстроить нечто приличное. Но мне не хотелось возиться. Да и когда?

Тут сессия скоро, которую я должен сдать, как у нас сейчас говорят, с перевыполнением плана. Потом летняя производственная практика и всего месяц каникул.

В течение учебного года куда-то вырваться я не смогу. Рассчитываю, что с осени 1957-го выйду на последний курс и защиту диплома. А деньги нужно тратить, и срочно.

В общем, решил, что если сам не смогу, то попрошу бабушку и маму помочь. Маме я категорически запретил брать в школе большую нагрузку. Зачем? Я вполне могу обеспечить семью, чтобы она не сидела по полночи над тетрадями. Мы даже поругались на эту тему. Спасибо, что баба Лиза встала на мою сторону.

Бабушку я основательно настропалил, предложив им вдвоём, когда у мамы будет отпуск, поехать в тот же Геленджик. На машине я их отвезу, снимем у частника дом недели на две, а то и дольше. Когда соберутся обратно, дадут телеграмму, и я приеду.

— Валя, а кто же тебе будет готовить? — не захотела бабушка оставлять нас с Васькой одних.

— В ресторан буду ходить! — рыкнул я на неё. — Всё, тема закрыта. Вы едете с июля отдыхать и знать ничего не желаю!

А бабушка расплакалась. И не потому, что я накричал. Как раз напротив — из-за заботы. Забыла она, когда в последний раз бездельничала, и была рада, что я уже вырос.

С ресторанами я, конечно, погорячился — советский общепит и в лучшие годы не баловал изысками, а уж с новыми веяниями в экономике обедать там скоро станет совсем грустно. Никита Сергеевич как раз в эти дни устроил стране очередное грандиозное потрясение.

Помните его известное высказывание про «догоним и перегоним Америку»? Кто вспомнит, когда именно он это сказал? Никто?

Вот и я раньше не знал, что лозунг Никиты Хрущёва «Догнать и перегнать Америку» прозвучал 22 мая 1957 года на зональном совещании работников сельского хозяйства в Ленинграде Полная фраза звучала так: «Догнать и перегнать Америку по производству мяса, молока и масла на душу населения».

На комсомольском собрании наш комсорг с умным видом донёс до студентов, что саму формулу «догнать и перегнать» придумал вовсе не Хрущёв. Ещё в сентябре 1917 года Владимир Ленин в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» написал знаменитую фразу: «Либо погибнуть, либо догнать передовые страны и перегнать их также и экономически».

В сталинский период этот лозунг использовался применительно к тяжелой промышленности и технике. Никита Хрущёв сузил эту глобальную задачу до конкретных аграрных показателей, стремясь быстро поднять уровень жизни советских граждан и доказать превосходство социалистической системы.

Народ у нас в стране смышлёный. Речь Хрущёва почитали в газетах или послушали по радио, и тут же в народном фольклоре появилась другая вариация на эту тему: «Догнать Америку мы сможем, а вот перегонять не надо — иначе они увидят нашу голую задницу».

Параллельно с экономической реформой в мае начался масштабный процесс изменения карты региона: взялись ликвидировать и укрупнять мелкие сельские районы Кубани, передавая их земли под управление набиравшего силу Краснодара и другим крупным центрам. Процесс сопровождался массовым переименованием колхозов и населенных пунктов с целью стереть имена сталинских соратников.

Ещё у нас в Краснодаре вовсю строили телецентр. Регулярное вещание должно было начаться только к осени, но я уже подумывал: не взять ли телевизор заранее? Только где его у нас купишь? Дефицит. За каким-нибудь «КВН» или новейшим «Рекордом» нужно лично в Москву ехать и штурмовать столичные магазины.

Кстати, Борька обрадовал тем, что его сборник стихов наконец-то поставили в план «Молодой гвардии» на конец июня — теперь напечатают обязательно, и можно будет пробовать пробиться в Союз писателей.

Автомобиль он тоже купил, как я и рекомендовал. Взял двух парней с курса, и сходили они вместе. Приобрёл он в комиссионном магазине шикарную «Победу» в идеальном состоянии за тридцать тысяч рублей. Сумма огромная, но машина стоила каждого рубля. Модификация была из свежих, где переднее сиденье легким движением руки раскладывалось назад, превращая салон в ровный и просторный двуспальный диван.

Конечно, слухи по институту пошли сразу. Борис ещё и прихвастнуть решил — приехал на машине на занятия. Ну и сразу отгрёб от комсомольской организации курса за «чуждое советскому студенту пижонство» и «перерождение». Больше он на ней к институту не подкатывал, но девушки всё равно стали оказывать ему повышенно внимание.

Раньше он говорил, что прописан в Подмосковье у дяди. Дядя суровый, гостей не любит. Но наличие машины всё равно склонило стрелку весов в пользу Бориса. Он и так-то был популярным на курсе из-за съёмок в «Карнавальной ночи», а тут ещё автомобиль!

Тему того, как нужно себя вести в подобных ситуациях я с Борисом обсуждал. Он не дурак, сам сообразит. Но если, конечно, девушка приглянётся, то стоит жениться. Вроде бы друг с этом делом не спешит, да и я застращал его, рассказывая всякие историю. Про то как может окрутить, как может заставить жениться «по залёты» и прочие жизненные ситуации поведал.

— Особо ушлые не побрезгуют классической схемой: «Ой, Боря, я, кажется, беременна». И всё, пиши пропало. Либо ЗАГС, либо комсомольское взыскание и прощай карьера. Так что держи ухо востро и думай не только сердцем, — предостерегал я друга.

Впрочем, барышни — это была лишь половина беды. До открытия VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов оставалось всего ничего. Скоро в Москву хлынут тысячи иностранцев — невиданное дело для сталинского СССР.

Я как раз вспомнил, что КГБ начнёт активно привлекать студентов, особенно из престижных вузов, для «общественной работы» в период фестиваля. Борису наверняка предложат стать гидом или просто «активистом» в интерклубе.

— К тебе сто процентов подкатят вежливые люди в штатском, — наставлял я его. — Предложат «помочь органам» присмотреть за иностранными гостями. Петь будут красиво. Отказать наотрез нельзя, сочтут неблагонадежным. Но и лезть в это болото с головой не вздумай. Соглашайся на официальную роль комсомольца-активиста, улыбайся, кивай, но никаких инициативных доносов и двусмысленных заданий. Запомни: для них ты будешь просто расходным материалом. Если что-то пойдет не так во встречах с иностранцами — крайним сделают тебя. Держись от их секретов как можно дальше, целее будешь.

— Предложат только мне? — уточнил Боря. — Или всему курсу?

— Думаю, что всем, — ответил я уверенно, хотя наверняка этого не знал.

— Тогда не страшно, — заверил Боря. — Не будут они на каждого глубоко копать биографию.

— Тоже верно, — согласился я.

Про то, что алкоголь развязывает языки и делает болтливым, он и без меня знал, так что напоминать я не стал. И судя по письму, атаки девушек на такого перспективного парня пока без результата.

Поездка в августе на море у Бориса, похоже, под вопросом. Он умудрился снова пройти пробы у Рязанова. Несмотря на то, что вначале съемок «Карнавальной ночи» их отношения нельзя было назвать дружескими, но после сработались. Рязанов Борю пригласил и тот прошёл пробы.

Название фильма мне ни о чём не говорило. Странное на мой взгляд. Какой-то «Николо-Песковский фельетон». Не настолько я знаком с творчеством Эльдара Рязанова, чтобы помнить все его работы. Главное, что Борька будет сниматься. И, кажется, Рязанов снова хочет от него какую-то песню. Борис пока в этом не уверен. Были лишь намеки.

С песнями проблемы для меня нет. Снова «украду» что-то из будущего, но знать бы хотя бы примерно сценарий. В каком направлении думать-то?

Впрочем, это планы на будущее. У меня тут другие заботы. Точнее, не у меня. Я, как всегда, выдал идею, но взбаламутил народа много. Самое интересное, что это и на самом деле было «моё» открытие. Тут ведь главное — знать, что было в том будущем времени. Припомнились мне хирургические губки, которые использовали для остановки кровотечений в полевой медицине.

Что именно для них использовали, я совершенно не помнил, но предположил, что гидрогель должен выполнять нужные функции. Озвучил идею Савелию Петровичу Ковалёву, тот, конечно, загорелся. Стали мы с ним пробовать и подбирать материалы прямо у нас, в лаборатории КИПП.

Коллагеновую матрицу из бычьего сырья с грехом пополам сварили. Савелий Петрович даже умудрился приспособить под это дело вакуум-сушильный шкаф на кафедре, чтобы методом лиофилизации превратить жидкий кисель в легкую, пористую сухую пластину. Но вот дальше мы уперлись в тупик. Пищевой институт — это вам не госпиталь. Кроликов для биологических испытаний у нас нет. Пришлось Савелию Петровичу брать наши образцы и идти на поклон к соседям — в Краснодарский мединститут.

Там наш визит вызвал эффект разорвавшейся бомбы. Поначалу медицинская профессура смотрела на двух «пищевиков» свысока, как на чудаков. Но стоило Савелию Петровичу на пальцах объяснить суть трёхмерной матрицы, которая должна сама полностью рассасываться в организме, как маститые хирурги разинули рты.

В виварии мединститута нам тут же выделили подопытных ушастых, ассистента и операционный стол. Первые же тесты на печени несчастного кролика показали: кровь останавливается за секунды, но сама губка в ране ведет себя нестабильно, да и риск инфекции оставался высоким. Вот тут-то и подключился местный светила с кафедры госпитальной хирургии. Фролов вцепился в наш образец, что, впрочем, не помешало раскритиковать его:

— Коллеги, задумка гениальная, но голый коллаген — это просто пища для бактерий! Чтобы ткань не загнивала прямо в ране, пока рассасывается, нам нужен мощный, но мягкий антисептик. Давайте введем в состав водный раствор фурацилина и борную кислоту. И добавьте хлорид кальция, чтобы тромбин активировать быстрее!

Идея медиков сработала идеально. Получившаяся модифицированная губка теперь не просто запечатывала сосуды, но и намертво прилипала к тканям, полностью исключая нагноение. Вся профессура мединститута бурлила, предвкушая статьи в «Хирургии» и Ленинскую премию.

Савелий Петрович, не откладывая дело в долгий ящик, заставил меня засесть за оформление документов в Комитет по делам изобретений и открытий при Совете Министров СССР. Снова мы подавали заявку на Авторское свидетельство. В графе «Авторы» значились трое. Первым, разумеется, шел Савелий Петрович Ковалёв от КИПП, вторым — тот самый Фролов завкафедрой госпитальной хирургии мединститута, подсказавший про фурацилин, ну а третьим скромно примостился я — студент Валентин Жериков.