Глава 19

Снова приближалась летняя сессия. И если первые два курса вообще не вызывали у меня никаких проблем, то программа третьего и четвертого ясно показывала, что учусь я на совершенно не нужном мне направлении. Как ни крути, а выбрал я «Технологию жиров», где главным профильным предметом была «Технология жиродобывания и жиропереработки».

Каким бы перспективным студентом я ни считался, давать мне поблажки на кафедре никто не собирался. Чтобы получить допуск к экзаменам экстерном, мне пришлось отработать все лабораторные по технохимическому контролю жиров. Ковалёв при всём своём авторитете напрямую вмешаться не мог.

Главная засада заключалась в том, что в жировой химии пятидесятых годов многие анализы требовали от лаборанта и студента немалой доли внимательности и опыта. Где-то приходилось ориентироваться на едва заметное изменение окраски, где-то — оценивать запах или консистенцию образца. При этом в лабораторной практике использовались далеко не безобидные растворители и реактивы, в том числе бензол и хлороформ. Как и рядовые студенты, я вручную титровал щёлочью прогорклое масло, ловил кислотное число по едва заметному изменению цвета индикатора в колбе и высчитывал йодное число по методу Гюбля.

Честно говоря, я и сам удивился, когда все лабораторные работы мне зачли без существенных замечаний. Скорее всего, тут сыграл свою роль авторитет декана. Пётр Иванович прекрасно понимал, что мне эти жиры до одного места, зато мои другие, «непрофильные», разработки могут в будущем прогреметь на всю страну, поднимая тем самым престиж института. Так зачем же портить парню показатели и ставить лишние препоны?

Не скажу, что мне было очень трудно. Просто вся эта учеба отнимала уйму времени. К тому же то, что нам вбивали в головы по программе, в будущем мне вряд ли когда-нибудь пригодится.

К примеру, для выхода на сессию за четвертый курс я обязан был сдать проект цеха гидрогенизации растительных масел. Для тех, кто не в курсе, поясню, что это за хрень такая. Несколько листов ватмана, на которых требовалось по действующим тогда ГОСТам и правилам технического черчения изобразить ни много ни мало — натуральный водородный цех!

В 1957 году гидрогенизация растительных масел относилась к производствам, требовавшим особых мер. Водород — газ чрезвычайно пожаро- и взрывоопасный, а технологический процесс проходил при повышенных температурах и давлениях[19]. Никакой автоматики с электронными датчиками и системами безопасности, разумеется, не было: многое приходилось контролировать и регулировать вручную, с помощью запорной арматуры, приборов и механических приводов. Вот эти громоздкие системы вентиляции, трубопроводы, аппаратуру, рычаги ручного управления и требовалось изобразить студентам.

Ещё в середине марта меня вызвал к себе декан, Пётр Иванович Кудинов, и вручил тубус со словами:

— Вообще-то, Жериков, это неправильно, но раз уж у нас экспериментальный случай, то…

В общем, декан лично подогнал мне один из прошлых проектов какого-то выпускника, велев немного изменить компоновку и выдать его за свой собственный.

Васька, как узнал про такое читерство, чуть от радости не запрыгал. Ему самому до этой курсовой было ещё далеко, но почему бы не подготовить сани летом, если подвернулся готовый образец? Какой-то неправильный из Василия получился студент. Учится как ненормальный, знания просто глотает и совершенно не умеет бездельничать в периоды между сессиями.

В итоге я, не поднимая головы, перечертил проект за три дня. Но честно продержал тубус у себя целую неделю, ожидая, пока Васька аккуратно перенесёт себе все нужные данные и схемы.

Немного потрепала мне нервы «Экстракция и прессование». И не мне одному. Дело в том, что как раз в эти годы в промышленности шёл активный переход от старого прессового способа получения масла к более современному — экстракционному, с использованием органических растворителей. В результате преподаватели с одинаковым пристрастием требовали от нас знания как традиционного оборудования, так и новейших на тот момент технологических решений.

Ещё одной занозой была «Микробиология жиров и парфюмерно-косметических производств». Насколько я помнил из будущего, в последующие годы парфюмерию выделят в отдельное направление и под неё откроют целый факультет. Пока же всё это входило в программу технологов-жировиков. В принципе, изучать бактерии и плесень, которые портят масло, вызывают прогоркание или используются при созревании некоторых продуктов, было даже интересно.

И, конечно же, над нами дамокловым мечом висели «Политэкономия» и «Охрана труда». Последняя, кстати, была для будущих инженеров-технологов дисциплиной далеко не формальной: работа с горячими маслами, оборудованием под давлением, растворителями и другим промышленным оснащением требовала знания техники безопасности.

Но единственной серьёзной проблемой обещал стать экзамен по политэкономии. Доцент, убеждённый марксист-ленинец, свято верил, что без его лекций ни один инженер-технолог не может работать по специальности. И требовал стопроцентной посещаемости своих занятий.

А у меня, на минуточку, было официальное свободное посещение, подписанное директором. Вместо лекций по политэкономии я проводил в мединституте испытания. И тратить драгоценные часы на разбор прибавочной стоимости мне было банально жаль. Ковалёву я как-то пожаловался на эту тему, и он мне ответил:

— Разберёмся, Валя, не суетись.

Судя по всему, Савелий Петрович просветил на эту тему декана.

Можете представить, на каком я был счету у Кудинова, если он лично пришёл в день экзамена и погнал меня в составе первой пятёрки в аудиторию.

Вопросы по билету мне достались плёвые — про особенности социалистического воспроизводства. Но стоило мне открыть рот, как доцент прервал меня на полуслове и начал сыпать вопросами по решениям последних пленумов, которых не было ни в одном учебнике.

И тут вмешался Пётр Иванович Кудинов. Скорее всего, доцент изначально не понял причину его появления и проводил экзамен в привычной ему манере, потому сильно удивился.

— Мне как декану очень интересно послушать, как отвечает на конкретный билет наш лучший студент, чьи научные разработки сейчас тестируются в медицинском институте на благо советского здравоохранения. Надеюсь, вы спрашиваете строго по программе и в рамках экзаменационного билета?

Доцент с недовольным выражением лица сообщил:

— Да… Конечно, Пётр Иванович. Исключительно по билету.

В итоге мне даже не пришлось напрягаться. Преподаватель выслушал мой ответ по билету, не посмел задать ни единого коварного вопроса сверху и вывел в зачётке «отлично».

И вот сессия наконец осталась позади, я официально переведён на пятый курс. Вернее, буду переведён после летней производственной практики. Насчёт места её проведения я даже не пытался гадать. Каждый год у меня случались сюрпризы, и этот не стал исключением.

Вот скажите, что у них за мода такая — обязательно на внедрение приглашать автора технологии? Ну, допустим, в Грозном моя помощь действительно не оказалась лишней, но гемостатическая губка настолько элементарна, что там трудно что-нибудь сделать не так при наличии всех необходимых компонентов. Кроме того, авторское свидетельство оформлено на троих — на меня, Ковалёва и Фролова. Но двух уважаемых профессоров беспокоить никто не стал. Зато на меня пришло солидное такое предписание.

Насчёт солидности я чистую правду говорю. Пакет был запечатан сургучной печатью и имел гриф «Секретно». Пришёл он прямиком из министерства. Меня настоятельно попросили отправиться в Москву, в закрытый «почтовый ящик», — в Институт биофизики Минздрава СССР. Военные медики вцепились в новую технологию мёртвой хваткой.

— Ну, полно тебе, Валя, не кисни, — Савелий Петрович, заметив мою постную физиономию, начал успокаивать. — В Краснодаре мы базу для полноценных опытов не потянем, а оборонка требует готовую партию к осени. В Москве оборудование серьёзное. Научные кадры — академики.

— Савелий Петрович, да что я там забыл среди академиков? — буркнул в ответ. — Я же просто студент. У них технологическая карта есть. Пусть варят.

— Вот они и будут варить, — заверил Ковалёв. — Заниматься внедрением и выпуском будут серьёзные люди, министерские чины. Ты им нужен просто для подстраховки, как автор идеи. Покрутишься там недели две, от силы три. Они тебе дневник практики подпишут — и свободен на все четыре стороны.

Две-три недели в закрытом НИИ — это, конечно, не два месяца на вредном производстве в Грозном. Но всё равно тошно.

Маме и бабушке я объявил, что отдыхать на море они будут до тех пор, пока я не вернусь из НИИ. А раз так, то выбирать жильё нужно вдумчиво и основательно. Лучше всё-таки остановиться в самом Геленджике, а в Голубую Бухту — присмотреть дачу по моему заданию — они спокойно съездят на такси.

К поездке мои дамы отнеслись со всей ответственностью. Были спешно куплены новые платья, лёгкие сарафаны и шляпы. Бабушка вознамерилась взять с собой часть домашней посуды, чтобы готовить исключительно самой. Я покладисто угукал на все их идеи относительно багажа, но вовремя предупредил о скромных размерах багажника «Победы». Всё-таки добрую половину места там занимали канистры с бензином и ящик с инструментами.

По пути в Геленджик мама с бабушкой всю дорогу восторженно озирались по сторонам. Глядя на них, я невольно испытывал смущение и лёгкий укол совести. Стыдно стало: ведь мог бы и раньше вывезти их покататься. Машин на дороге почти не было — лишь изредка навстречу попадались тяжело гружённые «ГАЗоны» со щебнем да редкие рейсовые автобусы.

Настоящее испытание началось ближе к побережью, когда дорога полезла круто вверх, закручиваясь в узкую нитку серпантина на Михайловском перевале. Вместо нормального шоссе под колёсами шуршал разбитый гравий, местами прихваченный свежим гудроном. «Победа» натужно ревела на второй передаче, штурмуя крутые повороты. С одной стороны нависала голая скала, с другой зиял ничем не огороженный обрыв.

На самой вершине нас встретил плотный туман. Видимость упала буквально до пяти метров. Бабушка испуганно перекрестилась на переднем сиденье, а мама тоже перестала восторженно ахать по поводу пейзажей. Мне же пришлось включить фары, высунуться из окна и буквально ползти вперёд, ориентируясь по едва различимой кромке дороги.

Но стоило нам перевалить через вершину и пойти на спуск, как туман мгновенно растаял, открыв потрясающий вид. Бабушка облегчённо выдохнула, а мама восторженно охнула.

Геленджик встретил нас ароматом пицундских сосен[20], полуденным зноем и оглушительным стрекотом цикад. Отдыхающих-«дикарей» на улицах было немного, но местные жители с табличками «Сдаю угол» и «Есть комнаты» дежурили у обочин.

Я проигнорировал фанерные халупы на окраинах и повёл машину ближе к центру. В будущем я бывал в Геленджике частенько и смутно помнил рассказы о каких-то «старых дачах» в левой части города, прямо на мысу. Название самого мыса упорно не всплывало в памяти, пока я не притормозил и не спросил дорогу у местных. Те охотно махнули рукой в сторону Толстого мыса.

В том районе я почти сразу заприметил добротный кирпичный дом, на воротах которого висела записка: «Принимаю курортников». На мой стук во двор вышла хозяйка — приятная, улыбчивая женщина средних лет. Представилась она Валентиной, что тут же вызвало искреннее веселье у мамы и бабушки. Они сразу просветили хозяйку, что я её тёзка.

В качестве жилья Валентина Ивановна предложила времянку, состоящую из одной просторной комнаты со входом через увитую виноградом веранду, которая одновременно служила летней кухней.

Условия нас более чем устроили, и мы быстро договорились о цене. Двадцать пять рублей в сутки — так-то дороговато, но это за двоих и за отдельный домик. Бабушка, конечно, поворчала для порядка насчёт дороговизны, на что хозяйка полушутя обронила:

— Если цена не нравится, граждане отдыхающие, так покупайте всю времянку целиком!

Я и виду не подал, что всерьёз заинтересовался, лишь спросил как бы между прочим:

— Продать, говорите? А мы вот по дороге думали — может, в Голубой бухте дачу купить? Там, говорят, море чище…

Валентина Ивановна всплеснула руками и принялась меня стращать:

— Упаси тебя господь в ту бухту соваться! Какая она Голубая? Она ж всю жизнь Рыбачьей была! Ты что, сынок, не знаешь? Там же санаторий туберкулёзный, для чахоточных, ещё до революции построили! Сейчас по Геленджику вовсю шепоток ходит, что КГБ всю ту бухту скоро колючей проволокой обнесёт, сделает закрытой зоной. Все халупы местных под чистую сносить собираются, чтобы ещё какие-то секретные объекты строить. Люди оттуда бежать готовы, за бесценок всё скидывают, а ты — покупать!

Мама с бабушкой испуганно переглянулись. Моя память из будущего подсказывала, что никакой колючей проволоки там не будет, а берега Голубой бухты вскоре займут ведомственные базы отдыха и пионерские лагеря. Частный сектор и там действительно начнут сносить ради новых здравниц.

— Ну, раз такие дела, — протянул я. — Тогда, может, мы ваше владение, которое на продажу поподробнее осмотрим? И о цене потолкуем.

Мы прошлись по двору, заглянули в сад, осмотрели сам дом и хозяйственные постройки.

— И сколько хотите за всё хозяйство? — спросил я.

— Двадцать тысяч, — без раздумий ответила Валентина Ивановна и добавила: — Половину дома продам, времянку и прилегающий к ней участок сада.

Я мысленно присвистнул. Сумма немалая. У меня с собой было всего пять тысяч наличными — взял с запасом, чтобы бабушка с мамой на отдыхе ни в чём себе не отказывали. Но дело было даже не в деньгах. Покупать половину дома мне, собственно, было ни к чему. А вот времянка на Толстом мысе в качестве летней дачи — совсем другое дело. Здесь можно оставить маму с бабушкой на лето, а самому приезжать, когда понадобится. Да и место мне нравилось всё больше.

Немного подумав, я спросил:

— Валентина Ивановна, а может треть доли. Мне половина дома ни к чему. Вы остаетесь хозяйкой своего дома, а я получаю свою долю и пользуюсь времянкой.

Валентина Ивановна ненадолго задумалась.

— А сколько за треть дашь? — наконец спросила она.

Я быстро прикинул в уме.

— Семь тысяч?

— Маловато будет.

— Тогда десять. Но при условии, что кроме времянки частью сада будут за нами.

На этот раз Валентина Ивановна долго не раздумывала.

— А мне, пожалуй, и самой так удобнее, — призналась она. — Сдавать времянку курортникам — одна морока. То жильцов ищи, то за ними следи, чтобы чего не натворили. А ну как попадётся какой-нибудь буйный или пьющий? Да ещё кто-нибудь донесёт, что я на курортниках деньги делаю. Мне потом объясняйся с ОБХСС.

Мне такой вариант тоже подходил и я получал именно то, что мне было нужно. Не весь дом, не лишние хлопоты, а просто своё место на море.

Оформлять треть домовладения я собирался на себя. Порядок пользования времянкой и частью двора следовало оговорить отдельно, чтобы потом не выяснять отношения из-за каждой грядки или яблони. Но бегать по инстанциям прямо сейчас времени не было. Да и хозяйке ещё предстояло собрать целую пачку справок.

Прикинув варианты, я предложил компромисс:

— Валентина Ивановна, давайте сделаем так. Оформим треть домовладения на моё имя в конце июля, когда я приеду забирать маму и бабушку. А пока я даю вам тысячу рублей в счёт будущей сделки. Пишем расписку, вы спокойно готовите документы, а оставшиеся две тысячи я привезу позже.

Хозяйку такая перспектива вполне устроила.

— Хорошо, — согласилась она, принимая деньги. — Не передумаете?

— Не передумаем, — заверил её, не став пояснять, что денег у меня хватит на десяток таких времянок. Не понравится, куплю другой дом.

Договорились мы, что до моего возвращения времянка остаётся за нами, а Валентина Ивановна занимается документами. Напоследок хозяйка пообещала маме с бабушкой безлимитную горячую воду из летнего душа и парное молоко по утрам — от какого-то родственника, жившего неподалёку. Бабушка после этого окончательно решила, что сделка выгодная.

Сам я задерживаться в Геленджике не мог. Мой личный лимит свободного времени был исчерпан. Меня ждал закрытый НИИ и его сотрудники, которые уже готовили вакуумные установки под гемостатическую губку.

До открытия Всемирного фестиваля молодёжи и студентов оставалось не так много времени, поэтому из Москвы прислали все необходимые документы, подтверждавшие цель поездки и право проехать в Москву, несмотря на действующие на время фестиваля ограничения. На мой взгляд, документов было даже с избытком. Возможно, человек, отправлявший их, просто решил перестраховаться.

Итого у меня имелось: командировочное удостоверение, документ от министерства о направлении на практику, специальный пропуск на въезд в Москву на период проведения фестиваля и отдельное удостоверение для прохода на территорию закрытого НИИ — пока без фотографии и печати. Всё это я должен был дооформить уже на месте.

Справку для бронирования железнодорожного билета тоже прислали. А поскольку с деньгами я сейчас стеснён не был, решил не экономить и взял место в мягком вагоне.

Люблю, знаете ли, путешествовать с комфортом.