Глава 2

— Шурасик, у тебя как на работе? — переключилась бабушка на другую тему.

— Да снова с Борисычем поцапался, — эмоционально сообщил парень. — Представляешь, где-то на железной дороге изоляторы разбили, а он мне со склада битые выдает. Я ему: «Ты охренел⁈ Это же откровенное вредительство!» И ладно бы это, меня же на верхотуре долбанёт с такими изоляторами — и полечу вниз, как ласточка.

Павел хихикнул, а я задумался, кем работает Шурасик, как его ласково называла бабушка. Похоже, парень электрик. Впрочем, это не так важно, узнаю со временем. Сейчас меня больше заинтересовала газета, что лежала возле дров.

Увы, прихватить её я не успел.

— Валька, не балуй, это на растопку, — отобрал у меня «средство массовой информации» Шура.

Я успел лишь заметить фото каких-то передовиков производства. Ни названия газеты, ни даты разглядеть не получилось.

— Пашка уроки сделал? — задал Шура вопрос брату, попутно подпихивая меня в сторону двери.

— Нам сегодня не задавали, — последовала классическая отмазка.

— Ладно, пацаны, что сегодня читаем? — не стал проверять дядя племянника, усаживаясь на диван.

В эту комнату я зашёл впервые и постарался не выдать удивления. Судя по второй двери, квартира была как минимум двухкомнатная. Неплохо обставлена, хотя для меня это смотрелось очень старомодно. Настоящий музей ретро-быта.

У дальней стены высился массивный дубовый буфет с резными финтифлюшками — явно дореволюционный выходец из какой-нибудь купеческой усадьбы. На его полках за стеклом ровными рядами теснились тяжёлые граненые стаканы и фаянсовые тарелки. По центру комнаты стоял круглый стол, накрытый плотной суконной бордовой скатертью с бахромой, а над ним низко спускался огромный шелковый абажур тёмно-красного цвета. Нижний край абажура тоже украшали свисающие шёлковые кисти.

Шура устроился на широком диване с высокой деревянной спинкой, над которой висел плюшевый коврик с вытканными оленями у горного озера.

Никаких телевизоров, естественно, не было и в помине. Зато на стене, прямо над этажеркой с книгами, чернела большая картонная тарелка радиорепродуктора. Окна были занавешены плотными шторами, а между рамами, на слое белой ваты, стояли небольшие стаканчики с солью — чтобы стекла не запотевали от осенней сырости.

Пашка устроился возле дяди, а я присел на край жесткого стула с гнутой спинкой. Взгляд мой тут же упал на этажерку. Если газету у меня отобрали, то книги-то рассматривать мне никто не запретит. Главное — найти хоть какой-нибудь штамп библиотеки или год издания на титульном листе.

Шура тем временем протянул руку к полке и снял толстый том в потрепанном переплёте.

— Продолжим «Капитана Гаттераса» или «Всадника без головы» начнём? — подмигнул он нам.

— «Остров сокровищ»! — сразу выпалил Павел.

С моей стороны возражений не возникло. Ни телевизоров, ни компьютерных игр для развлечений в этом времени не было. К тому же с «Островом сокровищ» я впервые ознакомился лет сорок назад и с удовольствием послушаю.

Павел быстро взобрался на соседний стул, с него дотянулся до полки и вытащил зачитанный до дыр том. Наверняка книгу перелистывали не один раз, но всё равно любили. Её он и протянул парню.

Читал Шура с выражением и довольно внятно. Я специально прислушивался к его речи. И пришёл к выводу, что она вполне правильная. Несмотря на рабочую специальность парня, семья явно интеллигентная, здесь не «гэкали» и не «шокали».

Бабушка присоединилась к слушанию, когда перемыла всю посуду и прибралась на кухне. Примерно через час она стала разгонять всех спать. Шуре завтра снова в первую смену на завод. Мы же с Павлом — дети, и нам просто пора уже спать.

Вторая комната как раз оказалась «мальчуковой спальней», где стояли одна узкая железная кровать с панцирной сеткой для Шуры и тахта, на которой нам с Павлом предстояло спать вместе.

Невольно я почесал спину. Намекнуть родственникам, что помыться не мешало бы? Хорошо, что бабушка и сама об этом вспомнила.

— Так, быстро на двор в туалет, а потом шею и ноги мыть, — задала она очерёдность действий.

Накинув пальтишки прямо на рубахи, мы сбегали во двор, к пахнущей хлоркой дощатой будке, и пулей вернулись в дом к вечернему омовению, которое показалось мне странным. Шею и уши помыли теплой водой из огромного закопченного чайника, низко наклонившись над широким оцинкованным тазом, поставленным прямо на пол. Потом в этой же остывающей воде по очереди сполоснули ноги. И, в общем-то, на этом всё. Так себе получилось купание.

После мы с братом забрались под тяжёлое, пахнущее старой шерстью байковое одеяло. Пашка мгновенно затих, уткнувшись носом в подушку, а я уставился в тёмный потолок, слушая, как за стеной бабушка тихо шуршит у печи, укладывая дрова на утреннюю растопку. В голове продолжали роиться мысли о моём попадании в прошлое и о том насколько это реально. Вдруг всё же всё вокруг плод моего воображения. Так ни до чего не додумавшись, я и уснул.

Утром меня никто не будил. Сквозь сон я слышал, как ушёл на работу Шура, как собирался в школу Павел, чертыхаясь себе под нос. Кажется, он забыл выучить какое-то стихотворение.

Окончательно проснулся я, когда стоящий на комоде тяжёлый никелированный будильник показывал половину десятого утра. Похоже, в детский сад меня не водят. Скорее всего, бабушка не работает и присматривает за внуками.

Первым делом я посетил «удобства». Туалета в доме не имелось — мы с Пашкой вечером бегали во двор. Но на ночь и вообще «для детей» в тёмных сенях поставили ведро с крышкой.

Умывшись холодноватой водой из рукомойника и полюбовавшись на себя в мутное зеркальце, я, как был в одних сатиновых трусах-шароварах на тугой резинке, так и направился на кухню. Бабушка сдержала обещание и протопила печь. Большая комнатная стена, побеленная известью, дышала накопленным за ночь жаром. На улице было не сказать, чтобы холодно, но здесь, в нагретом доме, стало гораздо комфортнее.

Моя надежда найти газету растаяла у самой печи. Чугунная дверца топки была плотно прикрыта, а рядом, на железном листе, прибитом к полу перед поддувалом, сиротливо чернел хлопьями обгоревший газетный пепел. Средство массовой информации и впрямь пустили на растопку, ни клочка не осталось.

Других газет рядом не наблюдалось. Только уголь в деревянном ящике тускло поблескивал иссиня-чёрным цветом. Не иначе антрацит натуральный. Можно ли по углю определить место и город? Скорее всего нет.

Бабушка моё появление сразу заметила, всплеснула руками при виде моего полуголого наряда.

— Оденься сначала, Валюша. Хоть печка и держит тепло, а по полу всё равно сквозит.

Пришлось возвращаться в комнату. После меня без вопросов усадили за стол. Тут же появилась глиняная кружка молока и горка толстых, ноздреватых оладий.

— Без Пашки со двора не уходи, — предупредила бабушка, продолжая греметь посудой у плиты.

Вообще-то на улицу я и не планировал. Мне бы квартиру осмотреть да понять, в каком я времени. Собственно, этим и занялся после завтрака.

Через час я начал конкретно злиться. Ну что за люди! Как они живут, если у них ни газет, ни чего-то другого с текущей датой нет? Ковыряться по шкафам я не стал, опасаясь ненужных вопросов. Найти бы своё свидетельство о рождении, тогда мог бы дату прикинуть примерно. Не до месяца, но год выяснил бы. Увы…

Придётся ждать Павла. У него в тетрадях или дневнике должны быть даты.

Помаявшись от безделья ещё какое-то время, я решил, что выйти на улицу не такая уж плохая идея. К тому же бабушка ничего против не имела и продолжала заниматься своими делами. Далеко от дома я отходить не буду и просто осмотрюсь.

Почти сразу наткнулся на дородную тётку в ситцевом платке, которая с тяжёлым вздохом развешивала на натянутых веревках мокрые сероватые простыни. На меня она и глянула, занятая своим делом.

Я же оценивал расположение построек. Наш кирпичный дом, за ним длинный бревенчатый флигель у забора и какая-то пристройка, снова дом. Похоже, что в этом дворе как минимум три отдельных хозяйства. Всё лучше, чем какая-нибудь коммуналка.

— Валька-галька! Валька-галька! — выскочил из флигеля незнакомый пацан.

Возрастом он был примерно как Павел, но почему-то не в школе. Взгляд у мальчишки был какой-то блуждающий, дурашливый, да и слюна в углу рта пузырилась. Явно парень немного больной на голову или с задержкой в развитии. Дурачок глупо хихикнул, поковырялся в носу и выскочил за калитку. Вслед ему послышался зычный окрик со стороны женщины, вешающей бельё:

— Гэнька! Куда бисово отродье побёг?

Не дождавшись ответа от пацана, женщина скрутила потуже какую-то мокрую тряпку и помчалась догонять мальчишку. Спустя пару минут «пригнала» его обратно во двор. Отвесив пару затрещин, задала направление пацану в сторону флигеля, куда тот с рёвом и забежал.

Решив, что с местными я позже познакомлюсь, я так продолжил стоять молча. По умолчанию соседей я должен знать и не высказывать удивления. К тому же мне пришла в голову идея найти почтовый ящик. В идеале с корреспонденцией или газетой.

Оглядев глухие деревянные ворота, я понял, что никаких почтовых ящиков тут нет и в помине. Похоже, что письма почтальон приносит прямо на дом. Кстати, вот их и стоит поискать.

Мать ведь где-то учится, Пашка вчера упоминал про это, значит, она сто процентов пишет бабе Лизе и детям. А на конвертах всегда ставят штампы почтовых отделений с датой отправки и получения — круглые такие оттиски, где прямо по центру выбит год!

Воодушевлённый этой простой мыслью, я развернулся на каблуках ботинок, которые были мне слегка велики, и взлетел на деревянное крыльцо нашего дома. На кухне по-прежнему пахло оладьями. Забежав внутрь, я постарался придать лицу максимально капризный детский вид и с порога задал бабушке вопрос:

— Ба, а мама нам письма писала? Где они?

— Тебе зачем? — отвлеклась она от раскатки домашней лапши.

— Посмотреть, — честно ответил я.

— Ты не достанешь, а мне некогда, — не повелась бабушка на мою просьбу. — Они на шкафу в коробке.

Тот шкаф я уже видел и оценил. Здоровенный, высокий, из тёмного дуба, с двумя выдвижными ящиками внизу. К слову, в них я сунулся первым делом — искал что-нибудь интересное. Но выдвинуть ни один не смог: слишком тяжёлые оказались, да и ручки-кольца больно врезались в детские пальцы. И, судя по словам бабушки, где-то на плоской крыше этого монстра, среди пыли, лежала коробка с письмами.

Ладно, отложу изыскания. К тому же, по словам бабушки, брат скоро придёт.

Павел из школы вернулся грустный. Предположу, причина тому — невыученное стихотворение. Кстати, бабушка моментально срисовала настроение внука.

— «Плохо» получил? — спросила она напрямик.

В ответ раздался тяжёлый, подтверждающий вздох.

— Обедать идите оба, — не стала ругать Павла бабушка, чем сразу заработала плюс в моих глазах.

Правильно. Сначала пусть ребёнок поест, а потом уже и ответ держать будет.

— Пашка, сразу за уроки садись. Никаких гуляний, пока все тетрадки мне не покажешь, — всё же сделал замечание внуку женщина, на что тот покладисто угукнул.

Быстро пообедав, я уже изнывал от нетерпения, когда Павел наконец расправился со своей порцией куриной лапши. Приступать к домашнему заданию он явно не спешил. Со вздохом достал из холщовой сумки пару тонких серых тетрадей, после ещё поковырялся, выудил пенал и разложил всё на столе. Грусти в его взгляде прибавилось.

— Покажи, что там у тебя, — шёпотом попросил я, надеясь, что Пашка не станет скрывать и покажет отметку.

— Мне Елена Андреевна не просто «плохо», а натуральный кол влепила, — уныло пожаловался Павел и вытащил из сумки серую книжицу, куда поспешил сунуть свой нос.

На развороте, в графе «Родная литература», размашистым почерком учительницы красовался вердикт: «оч. плохо». Полюбовавшись этой отметкой за невыученный стих, я скользнул взглядом по верхней строчке и наконец выяснил, что сегодня среда, второе октября. Примерно так я и думал насчёт времени года.

Пролистал несколько страниц назад, потом закрыл книжку и уставился на обложку. Это был отпечатанный на дешевой желтоватой бумаге местный школьный дневник.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

ученика 6 «Б» класса

23-й средней школы

Над строчкой «города (села)» было аккуратно выведено: Харьков. Но главным оказалось не это. В самом низу, прямо под гербом СССР, типографским шрифтом значилось:

на 1940/41 учебный год.

Трындец…

Дневник выпал у меня из рук, шлёпнувшись на дощатый пол, а сам я застыл словно изваяние. Холодный пот мгновенно прошиб спину под колючей кофтой.

Не… Это серьёзно? Я передумал. Мне не нравится такое попаданство. Верните меня обратно, в моё старое тело! Не хочу я в сорок первый год! Да и что здесь делать такому, как я? Ребёнку, которому через какие-то восемь месяцев предстоит встретить ад. Ага… Письма Сталину писать, как это делают герои в книжках про попаданцев.

Самое паршивое заключалось даже не в том, что до войны оставалось меньше года, а в том, что мы жили в Харькове! В городе, который станет одним из главных узлов этой мясорубки. В городе, который немцы будут брать и сдавать несколько раз, превращая в руины.

Павел занялся домашним заданием, я же судорожно перебирал в голове всё, что знал об этом времени. Немцы оккупировали Харьков осенью. Не помню ни месяца, ни точной даты. Когда-то читал статьи про Дробицкий яр, про еврейское гетто, про страшный голод мирного населения. Мы же здесь реально подохнем, если не уберёмся вовремя.

Молодого, крепкого Шуру, скорее всего, мобилизуют в первые же дни войны. Бабушка, оставшись одна с двумя детьми на руках в чужом городе, прокормить нас просто не сможет. У Павла возникнет другая проблема. Ему через несколько дней исполнится тринадцать. Подростков немцы тоже угоняли, на одежду нашивали позорный знак «ОСТ» и везли в товарняках на работу в Рейх. Ещё год-другой, и Павел окажется в том возрасте, когда этот риск станет стопроцентным.

Однозначно период оккупации мы не переживём. Нужно бежать!