Глава 16

Едва отгремел выпускной, как директор школы уехал во Владивосток на краевое партийно-хозяйственное совещание. Там, в кулуарах, после доклада первого секретаря крайкома товарища Пегова, наш директор подошёл к руководству и на свою голову похвалил маму. Мол, спасибо за сильные кадры, такого хорошего литератора прислали!

Благодарность вышла боком. В сорок шестом году катастрофически не хватало сильных преподавателей для подготовки новых учителей — Дальнему Востоку кровь из носу требовались свои педкадры. Буквально через три дня на имя директора пришла молния: «Выезжайте зпт одна зпт без семьи зпт без переговоров».

«Без переговоров» в те годы означало приказ, который не обсуждают. Но директор школы сразу же связался с Приморским КрайОНО и объяснил: Нина Матвеевна — не вчерашняя выпускница института, а вдова с двумя детьми и престарелой матерью. Бросить семью и уехать одна она просто не может. Видимо, во Владивостоке это поняли. Терять опытного преподавателя из-за такой формальности там не захотели, и вопрос вскоре уладили. Разрешение на переезд всей семьёй пришло уже через несколько дней.

Когда это Нина, истосковавшаяся по большой работе и культурной жизни, отказывалась от переезда, раз учебный год уже кончился?

Мне было до слёз жаль зелёную, буйную красавицу Чугуевку и хрустальные воды Сандагоу. Но мы ехали не в глушь, а в большой, овеянный легендами город. Пашка, собирая вещи, приплясывал от радости и на весь дом распевал знаменитый марш дальневосточных партизан. Я невольно подтягивал ему вполголоса:

— И оста-а-анутся как сказка штурмовые ночи Спасска-а-а…

Было странно осознавать, что город из старой советской песни на какое-то время станет моим домом.

Уезжали с комфортом. Видно, из Владивостока действительно спустили директиву выделить новому ценному спецу транспорт. Нам целую грузовую машину, и мы ехали чинно восседая на своих узлах и чемоданах в открытом кузове. Машина сотни километров петляла по каменистым приморским дорогам, переваливая через сопки, и я вдоволь нагляделся на бескрайнее зелёное море великой тайги. Мы катили без всяких железных дорог и под вечер приехали прямиком во двор Спасского педучилища, где должна была начаться наша совсем новая, городская жизнь.

Жизнь в Спасске-Дальнем закрутилась сытая и по-городскому степенная, хотя послевоенная разруха всё ещё напоминала о себе на каждом шагу. В магазинах по-прежнему было шаром покати: с хлебом и промтоварами дело обстояло туго, а за захудалым куском мыла или парой ситцевых отрезов люди выстраивались в многочасовые очереди ещё затемно. Мама, как преподаватель училища, выбила нам спасительную привилегию — мы получили талоны в закрытую студенческую столовую. Раз в день мы с Пашкой ходили туда с судками, забирая на всю семью щи и кашу. Это здорово выручало.

Зато жильё превзошло все ожидания. Педучилище выделило нам половину роскошного дореволюционного особняка — как шёпотом поговаривали соседи, бывшего поповского дома. Это было удивительное деревянное здание с изящным мезонином и просторной, увитой диким виноградом террасой. Получить пол-особняка в таком районе для приезжей учительской семьи было просто везением.

К дому прилагался огромный, заросший бурьяном огород, который мы с Пашкой под чутким руководством бабы Лизы за пару недель превратили в образцовую плантацию. Главной моей гордостью стала «птицеферма». Мама на подъёмные деньги купила на рынке несколько кур.

Свежая зелень с грядок, собственные яйца на завтрак, суп из студенческой столовой — по меркам сорок шестого года мы обустроились отлично. Голодная Украина и дорожный ад Транссиба окончательно отступили назад, освобождая место для спокойной, размеренной жизни, в которой у меня наконец-то появилось время подумать о чём-то большем, чем просто борьба за выживание.

Сидеть у мамы на шее я не хотел. Нужно было зарабатывать. Но как?

Спасение пришло из местной прессы. Перелистывая свежий номер городской газеты «Знамя коммунизма», я чуть не задохнулся от убожества передовиц. Материалы были серыми, вымученными и сухими. Журналистов в городе катастрофически не хватало.

— Пашка, — позвал я брата. — Хочешь заработать денег?

— Это как? — Пашка оторвался от своих дел.

К слову, в этом году он никуда поступать не поедет. Мама решила, что Павлу лучше закончить восемь классов, и подала его документы в вечернюю школу.

— Будем писать статьи в газету, — продолжил я излагать брату свой план. — Вернее, писать буду я, а ты — относить тексты в редакцию под своим именем. Тебе почти семнадцать, а мне десять лет. Меня там всерьёз не воспримут.

В тот же вечер я набросал первый очерк. Тему выбрал беспроигрышную для сорок шестого года — восстановление цеха обжига и запуск гигантских печей на местном цементном заводе (мама рассказала от этом, а я записал). В тот же вечер я набросал свой первый очерк. Щедро приправил материал живыми, пронзительными деталями, яркими, хлёсткими метафорами и чёткой композицией, о которых послевоенные советские корреспонденты даже не слышали.

Для строящейся после войны страны спасский цемент был на вес золота, так что редактор местной газеты принял материал на ура. Пашка вернулся из редакции пунцовый от гордости. Очерк приняли без единой правки! Главный редактор долго тряс Пашке руку, выдал в кассе гонорар — почти две сотни рублей. Для нашей семьи это оказалось неплохим подспорьем. Баба Лиза, узнав о таком «бизнесе», сначала схватилась за сердце, но, увидев новенькие хрустящие купюры, лишь покачала головой.

Правда, статьи Павла перестали принимать в газету уже через две недели. Вернее, принимать-то их принимали, но уже без оплаты. Хитромордый старик из бухгалтерии что-то пояснил про образование и документы, которых у Пашки не имелось. Договорились, что писать он будет не чаще одного раза в месяц. Ну хоть так.

Но, честно говоря, мне самому стало не до того. Впервые за все мои жизни — прошлую и нынешнюю — я оказался в непростой ситуации.

Поясню подробнее, чтобы вы поняли. Оказывается, ещё в 1943 году в СССР ввели раздельное обучение мальчиков и девочек. Самому мне с этим сталкиваться не доводилось по вполне понятным причинам. Какое уж тут разделение, когда на Украине и школ-то толком не было? В Чугуевке школа была одна, и строить вторую ради раздельного обучения не имело никакого смысла.

Спасск-Дальний с его гигантским цементным заводом и крупным гарнизоном под новое школьное правило подпадал. Мальчики учились отдельно, девочки — отдельно. Естественно, меня отправили в мужскую семилетку, располагавшуюся тут же, в Слободке, где я испытал настоящий шок от увиденного.

Начать хотя бы с того, что школой руководил комиссованный после ранения, вернувшийся с фронта офицер. Одновременно он преподавал военное дело. Дисциплина в мужской школе держалась на крике, ударах линейкой по пальцам и суровых наказаниях. На мой взгляд, некоторые из них этот «контуженный директор» явно подсмотрел в СМЕРШе. Не удивлюсь, если именно там он и служил. Любимым его приёмом было заставить провинившегося часами стоять по стойке «смирно» в коридоре лицом к стене или «качать права» — приседать до изнеможения под его хриплый командный рык.

В какой-то мере подобная жёсткость была объяснима.

Представьте себе класс, целиком состоящий из мальчишек, у большинства из которых отцы погибли на фронте. Безотцовщина. Матерям, вкалывавшим на заводе порой по две смены, не хватало ни сил, ни времени на воспитание детей.

Мало того, в школе царила настоящая дедовщина. Старшеклассники без зазрения совести могли отобрать деньги, вещи или просто так накостылять более слабому. Жаловаться на такое в мальчишеской среде было не принято — за «стукачество» могли избить до полусмерти.

Вокруг Спасска располагались лагеря, в самом городе было немало ссыльных, амнистированных и откровенных бандитов. Подростки охотно подражали уголовникам: носили заточенные «финки», курили крепкий самосад и махорку, завёрнутые в обрывки газет, играли в карты на деньги и в «пристенок» прямо за школьными туалетами.

Я моментально выделился из этой массы подростков буквально всем. Сам, без всяких напоминаний взрослых, соблюдал гигиену и не ходил с грязной шеей, покрытой слоем угольной и цементной пыли, как большинство местных мальчишек. Бабушка раз в месяц обязательно аккуратно стригла меня под «польку». Кроме того, у меня ещё со Владивостока сохранилось немало добротных вещей. В них я, как последний дурак, и явился в школу второго сентября (первое на воскресенье попало). Нарядный, торжественный: отглаженная сатиновая рубашка, добротные брючки и настоящие кожаные ботинки. При этом половина класса сидела в холщовых, перешитых из старья обносках, а двое пацанов и вовсе пришли босиком, пряча ноги под парты.

Всем своим видом я удивил новый класс до глубины души. Меня даже бить сразу не стали. Сначала вожаки школьной шпаны — скуластый пацан по кличке Хмырь и его верный подпевала Гуня — оглядели меня с головы до ног и вполне вежливо предложили сыграть «в пристенок» на деньги. Я отказался, не подумав, какой может быть реакция. Мой взрослый мозг автоматически отверг дурацкую азартную игру, забыв, что в этом мире отказ означал одно: ты презираешь местную иерархию.

— Ишь ты, барин какой, — сплюнул сквозь зубы Хмырь, жёлтые от махорки. — Брезгуешь, значит? Учительский сынок. Ну, пошли за калитку, потолкуем.

Повезло, что всё лето я не только помогал семье по хозяйству, но и регулярно занимался физическими упражнениями. К тому же в Чугуевке я хорошо питался и успел нарастить хоть какую-то мышечную массу. По сравнению с этими городскими пацанами, выросшими на пайковом сером хлебе и гнилой картошке, я был в куда лучшей физической форме.

Что, впрочем, не помешало им меня отлупить.

Драка произошла на пыльном пустыре за школьным двором. Правила «один на один» здешняя безотцовщина не признавала в принципе. Едва мы вышли за забор, Гуня резко, без всякого предупреждения, толкнул меня в спину. Я полетел в сухую траву, но взрослая реакция не подвела: успел сгруппироваться, перекатился и тут же вскочил на ноги.

В Чугуевке драки были другими — более ленивыми, деревенскими. Здесь же на меня бросились сразу трое. Мне удалось от души врезать Хмырю в челюсть. Я даже почувствовал, как кулак впечатался в его зубы, и вожак с воем отлетел назад, зажимая окровавленный рот. Но десятилетнее тело имело свои жёсткие пределы. Меня просто смяли числом. Кто-то навалился сзади, обхватив за шею, а третий, наглый малец в отцовских сапогах на три размера больше, со всего маху съездил мне под дых.

Воздух с сипением вырвался из моих лёгких. Глаза застлало слезами, колени подогнулись. Меня повалили на истоптанную землю и принялись остервенело, с матерной руганью, пинать ногами, целясь в рёбра и лицо. Я успел лишь свернуться калачиком, прикрывая голову предплечьями. Перед глазами мелькали ботинки, пахло пылью, дешёвым табаком и чужим потом. Моё взрослое сознание бесилось от бессилия: я знал, как убивать, знал болевые точки, но короткие детские руки и слабые мышцы превращали все мои знания в пшик.

— Будет с него, — хрипнул Хмырь, вытирая рукавом разбитые губы. — Юшка пошла. Карман шмонай!

Мне разорвали карман штанов, выгребли всю мелочь, которую бабушка дала на пирожки, а напоследок Гуня с силой наступил мне на ладонь, вдавливая пальцы в мелкий щебень.

— Барчук! — присвоил он мне прозвище.

Пацаны ушли, громко гогоча и обсуждая добычу. Я остался лежать, сплёвывая солёную кровь вперемешку со спасской пылью. Моя новая парадная рубашка превратилась в грязную тряпку. Домой предстояло возвращаться в самом жалком виде, и я судорожно соображал, что соврать.

— Знакомился с классом, — буркнул я бабушке, которая, завидев меня в таком виде, на мгновение лишилась дара речи.

Баба Лиза всплеснула руками и бросилась заваривать ромашку, чтобы промыть мои ссадины.

На следующий день я оделся попроще. Денег с собой вовсе не брал, но и это не помогло. Местная шпана не терпела, когда добыча уходила с пустыми руками. Прямо на перемене долговязый семиклассник, дыша на меня махорочным перегаром, бесцеремонно вырвал из рук непроливашку. Саму чернильницу он тут же зашвырнул в окно, а драгоценные фиолетовые чернила перелил в свой пузырёк. В 1946 году чернила были жутким дефицитом — их делали из химических карандашей или сажи, так что грабёж был вполне практичным.

Через день у ворот школы меня встречал Пашка. От брата несло гарью, окалиной и карбидом — семнадцатилетний Павел работал электросварщиком, а по вечерам сидел за партой в вечерней школе. Брат ради меня отпросился у мастера с завода и произвёл на пацанов сильное впечатление. Сварочная роба, обожжённые ладони — такую пролетарскую силу в Слободке уважали безоговорочно.

Впрочем, теперь дорогу мне перегораживали подростки из другого класса. Я физически не мог защитить ни тетради, ни карандаши от старших учеников. Впору было впасть в отчаяние.

И тут мне повезло.

Начну по порядку. К нам в гости приехала тётя Тоня, которая вместе со своим вторым мужем Михаилом теперь жила в Комсомольске-на-Амуре, на великой стройке. Её приезду я сильно удивился. В те годы билеты на поезд выдавали едва ли не по спецразрешениям.

Зато женщины встрече искренне обрадовались и, как водится, прослезились. После слёз и объятий долго сидели за чаем, вспоминая Махачкалу, войну и обсуждая всё подряд. Жаловалась тётя Тоня и на сына. Воспитанием пасынка Михаил не занимался — у него на уме были только выполнение плана да выработка. Сергей совсем отбился от рук: устроился крутить баранку разбитой полуторки, воровал бензин, выпивал с шофёрами в гараже. А образования — всего шесть классов. Седьмой он так и не окончил.

Угадаете, что было дальше?

Да-да. Мать — эта святая, благородная женщина, у которой сердобольность неизменно брала верх над здравым смыслом, — предложила:

— Давай возьмём Серёжу к нам.

Естественно, устраивать его планировали в мою мужскую семилетку. Благо мама, работая завучем вечерней школы, хорошо знала всех директоров города. Мать умудрилась найти в Спасске сразу две работы и пока везде успевала: днём преподавала будущим учителям в педучилище, а по вечерам бежала завучем в вечернюю школу, где как раз доучивался Пашка.

Как так⁈ После всего того ада, что этот мелкий негодяй устроил нам в Махачкале! Но мама всё простила и, напротив, поспешила помочь Антонине спасти парня от вполне возможной колонии.

Сергей приехал через две недели. Его определили в ту же мужскую школу, что и меня, только в класс для переростков. В местную фауну Слободки Серёга вписался как влитой. Уже через пару дней казалось, будто он вырос именно здесь. Выглядел он точь-в-точь как здешняя шпана: кепка-маломерка на затылке, засаленный френч с глухим воротником, вечная самокрутка из самосада, прилипшая к нижней губе. Он виртуозно сморкался через одну ноздрю, разговаривал почти исключительно матом и ругался так заковыристо, что даже контуженный директор предпочитал лишний раз его не замечать.

Впрочем, у нас дома Серёга вёл себя иначе. Какое-то уважение к бабушке он всё же сохранил. Мама отдала им с Павлом большую спальню. У брата в Спасске уже появились свои приятели с завода. Они частенько собирались у нас дома, радуя бабу Лизу тем, что приносили с собой кто гитару, а кто редкую тогда мандолину.

По вечерам в комнате негромко пели, перебирая струны. Слушая их, бабушка снова вспоминала своего старшего сына Валентина, и тщетно пыталась разглядеть в Сергее если не его черты, то хотя бы благородство характера. Не думаю, что ей это удавалось — слишком много уличной грязи осело в душе двоюродного брата. Учился он с большим трудом, хотя какое-то усердие всё же проявлял, добросовестно зубря параграфы.

У меня проблем с учёбой не было вовсе. Скорее наоборот: взрослое сознание давало мне огромное преимущество перед одноклассниками, и это тоже вызывало глухое раздражение. В новой спасской школе меня невзлюбили сразу. Я приехал сюда уже пионером — нас торжественно принимали в декабре сорок пятого, ещё на Украине. Тот день, когда старшая пионервожатая, потерявшая на фронте правую руку по самый локоть, неловко, помогая себе зубами, повязывала мне блеклый галстук из дешёвого крашеного сатина, я запомнил на всю жизнь. Несмотря на то что я был человеком из будущего, для меня пионерский галстук стал настоящим символом, как и победа над фашистами.

Местные же пацаны, выросшие в глубоком дальневосточном тылу, смотрели на жизнь куда проще и циничнее. Война была для них далеко, на западе, а здешняя жизнь измерялась не подвигами, а пайками и лагерными законами. Моя успеваемость в сочетании с безукоризненно отглаженным пионерским галстуком казалась им вызывающим барским выпендрёжем.

— Ишь, правильный какой приехал, выскочка крапивная, — шипели за спиной на переменах переростки, которые в свои тринадцать лет еле читали по слогам и сидели на задних партах, сплёвывая махорочную слюну в кулак.

Серёга, который сам тянул учёбу из последних сил и отчаянно пытался стать своим среди дворовых авторитетов Слободки, из-за меня оказался в ловушке. Его новые приятели, с которыми он по вечерам околачивался у гаражей, открыто зубоскалили, подначивая:

— Слышь, Серый, а чего твой мелкий на уроках руку выше всех тянет? Самый идейный, да? Нам тут отличнички без надобности. Ты ему укорот-то дай.

От этих подначек брат багровел, возвращался домой злой как чёрт и до хруста сжимал зубы. Моя «правильность» резала глаза его новой компании и подтачивала авторитет, который он с таким трудом завоёвывал. Серёга понимал: защищать меня от побоев он обязан — всё-таки родня. Но разделить со мной славу «учительского любимчика» и «активиста» ему совершенно не хотелось.

Кого я по-настоящему радовал своим пионерским галстуком, так это директора школы. Наш контуженный фронтовик уцепился за меня как за спасательный круг. Он мгновенно нагрузил меня общественными поручениями: назначил ответственным за выпуск общешкольной стенгазеты, а вдобавок официально обязал принять в пионеры хотя бы половину класса к годовщине Октябрьской революции. А то нас всего четверо пионеров и этого катастрофически мало.

Угу. Задача из разряда научной фантастики. Особенно с учётом того, какой контингент здесь учился. Половину моих одноклассников впору было принимать не в пионеры, а сразу в воспитательно-трудовую колонию.

Честно говоря, мне, как человеку из будущего, было глубоко безразлично, повяжут ли эти пацаны красные галстуки. Хотя чисто по-человечески, глядя на их голодные, озлобленные лица, мне отчаянно хотелось вырвать их из той полубандитской уличной среды, которая затягивала их всё сильнее. И тут очень кстати оказалось мамино место работы.

Преподавала она в Спасском педагогическом училище, у которого была своя базовая школа при Цементном заводе. Именно там студенты проходили педагогическую практику, а преподаватели училища обкатывали методики обучения. Это была настоящая образцово-показательная школа. Главное — здесь не существовало раздельного обучения, а сытые, опрятно одетые практиканты из кожи вон лезли, стараясь сделать каждый урок интересным. После занятий они не спешили домой: кто-то вёл авиамодельный кружок, кто-то учил ребят выпиливать лобзиком, кто-то ставил школьные спектакли.

Меня в эту почти райскую школу не отдали по чисто географической причине: она находилась в заводском районе, а мы жили в Слободке. Негласное, но очень жёсткое разделение по районам тогда существовало в каждом городе. Мать слишком хорошо помнила, какие кровавые проблемы возникли у Павла в Махачкале, когда ему приходилось каждый день пробираться на учёбу через «чужую» территорию. Она хотела уберечь меня от влияния улицы. Уберегла, называется… Вышло ничуть не лучше — в нашей чисто мужской слободской школе улица сама хозяйничала в классах и коридорах.

Вспомнил же я про базовую школу потому, что там кружков было столько, что оставалось только удивляться, когда дети вообще успевали делать уроки. Они строили модели самолётов и планеров, выпиливали лобзиками, выжигали по дереву, играли в шахматы, занимались в драмкружке, пели в школьном хоре. После таких занятий шататься по подворотням просто не оставалось ни времени, ни желания.

Поэтому к директору своей школы я пришёл с конкретным, совсем не детским предложением и честно изложил, как вижу ситуацию.

— Для начала мы должны дать пацанам замену улице, — твёрдо сказал я. — И уже потом требовать, чтобы они вступали в пионеры. Не пойдут они строем под барабан, пока у них в карманах финки звенят. Их нужно сначала увлечь настоящим делом. Сделать так, чтобы после уроков хотелось бежать в кружок. Кружков у нас должно быть не меньше, чем в базовой школе при Цементном заводе.

Этим разговором я всерьёз озадачил директора. Иван Васильевич тяжело вздохнул, машинально потеребил пальцами шрам на виске и потянулся к пачке «Беломора». Закурил не сразу, долго молчал, глядя в окно на школьный двор.

Мы оба понимали одно и то же. Переломить воровские привычки этих брошенных мальчишек, выросших без отцов, одними окриками и линейкой по пальцам невозможно. Чтобы вытащить их из подворотен Слободки, нужно было предложить им что-то по-настоящему интересное. Что-то такое, ради чего даже Хмырь с Гуней сами захотят бросить карты, махорку и шатание по гаражам.

Наконец директор молча придвинул к себе чистый лист бумаги.

— Ну, раз такой умный… Давай думать.

Следующий час мы просидели над списком будущих кружков.

Пусть в образцовой школе при Цементном заводе играют в шахматы и ставят спектакли, зато у нас можно организовать подготовку «Ворошиловских стрелков». Чувствуете разницу?

Такое местных пацанов наверняка заинтересует. Конечно, оружие и патроны — дело серьёзное, всё под строгим учётом. Но здесь могли пригодиться фронтовые связи директора и его авторитет кавалера боевых орденов. Да и никто не собирался устраивать тир прямо в школе. Можно было договориться с местным отделением ОСОАВИАХИМа или с одной из воинских частей гарнизона.

Я вызвался заняться радиокружком. Не подумайте, будто сам хорошо разбирался в радиоделе. Но найти толкового руководителя и помочь с организацией мне было вполне по силам. Начинать в таком кружке полагалось не с ламповых приёмников — для них требовались дефицитные лампы и приличное электропитание, — а с простейших детекторных: катушка, конденсатор переменной ёмкости, кристалл да «кошачий ус». Ни одной батарейки такому приёмнику не требовалось — он питался самой энергией пойманной волны. Главная проблема — материалы. Медная проволока, старые телефонные наушники, конденсаторы, катушки… Тут я всерьёз рассчитывал на Пашку и его заводских друзей.

Потом возникла идея автомотокружка. Правда, она сразу упёрлась в извечный послевоенный вопрос: где взять хотя бы списанный двигатель или старенький мотоцикл, чтобы ребята могли изучать настоящее железо, а не картинки в учебнике? Найти бы школе хорошего шефа — какой-нибудь завод или воинскую часть, готовых помочь оборудованием, — тогда разговор был бы совсем другим.

Директор медленно затянулся «Беломором» и задумчиво кивнул.

— Попробую поговорить с людьми. Может, кто и поможет.

Если даже ничего не выйдет, я не слишком расстроюсь. Главное было в другом. Разговор о немедленном приёме класса в пионеры незаметно отошёл на второй план.