Глава 22.6

Перед глазами заскакали картинки из далекого детства в замке Ньюэйгрин, лица мамы, отца, сестер, старой Пепы, Милы, которая была ненамного старше меня и мы играли во дворе замка. На фоне неба, которое потом превратилось в голубой гобелен, вывешенный по случаю праздника Рождения чуда во внутреннем дворе замка, возникло лицо Андре, его небесно-голубой взгляд, не меняющийся со временем. Взгляд пристальный, наполненный какой-то особой нежностью и теплотой.

Вот, словно со стороны или из какого-то черного туннеля я вижу, как мы с Андре плаваем в озере, и он дразнит меня из-за водорослей, застрявших в волосах, называя ундиной… А я возмущенно окатываю его столпом брызг, а внутри блаженно млею, потому что папа как-то сказал, что ундины — само совершенство, и что если бы мамочка была ундиной, она непременно стала бы их королевой…

Вот мы скачем, несемся через бескрайние луга, и стреляем из лука по взмывающим в воздух куропаткам… Вот охотимся на уток…

Я чувствую на себе злобные взгляды Виталины и завистливые — Микаэлы.

А вот Виталина сообщает, что грядут перемены, и не моего ума дела, какие. И что она — удочеренная дочь герцога Альбето скоро станет полноправной леди Ньюэйгрин, а такому чудовищу, как я, не на что рассчитывать.

Я смотрю на нее немного снизу-вверх, оставаясь спокойной, хотя помню, внутри тогда бушевало цунами… Но когда она заявляет, что папочка был преступником, просто это не произносится вслух, а на самом деле ни для кого ни новость, поэтому все, любая память о нем будет уничтожена, навстречу ей метнулась рыжая молния.

Прыгнув, я оседлала Виталину, повалила ее на каменный, покрытый соломенными циновками пол, и сидя на ее груди, принялась отвешивать ей, одна за другой, пощечины, отчего голова сестры замоталась из стороны в сторону.

Рядом мечется испуганная Микаэла, не решается подступиться ко мне, поджавшей губы от ярости. Наконец, Мика убегает, зовет на помощь.

Меня оттащили от Виталины, и конечно, по ее истеричному приказу в псарню не понесли, но в башне заперли…

На секунду мое сознание вынырнуло из воспоминаний, я подумала, что, если верить рассказам старой Пепы, перед смертью человек вспоминает свою жизнь и облегченно вздохнула. Скоро, скоро, я увижу Андре: сначала на картинках воспоминаний, а потом наяву… наши души, наконец, возьмутся за руки, чтобы больше никогда-никогда не разлучаться.

В себя привело похлопывание по щекам.

— Эй, — услышала я. — Лирей! Очнись! Очнись же! Ты в безопасности!

Веки мои дрогнули, и когда я открыла глаза, сперва ошарашено хлопала ресницами, не понимая, почему небесные кущи так подозрительно напоминают лес Заповедных земель, и почему я сижу… лежу… полулежу в какой-то булькающей коричневой жиже, здорово воняющей дегтем и каким-то травяным дурманом, а солнце испуганно подмигивает из-за макушек деревьев, словно намекая на что-то.

Кажется, я поняла, на что оно намекало.

Стоило мне увидеть того, кто звал меня, похлопывая по щекам, я заорала.