Глава 30

— Ася —

Вечер в компании Бори… Что может быть скучнее? Правильно — только поминки по собственной личной жизни.

Он жуткий душнила, просто эталонный. Я не выдержала: прикинулась смертельно больной прямо посреди сеанса и дезертировала, лишь бы не тащиться с ним ещё и в кафе. Надеюсь, Боря всё понял. А если нет — добро пожаловать в чёрный список, там как раз было вакантное место.

Сейчас мой личный рай: бокал красного полусладкого, уютное мурчание Финика на коленях (спойлер: кот дождался хозяйку и помирать передумал) и тишина. Моя персональная медитация, прописанная внутренним психиатром. Вино медленно вытравливает тяжесть из головы, каменные мышцы наконец обмякают, а в груди разливается приятное тепло.

Мысли светлеют, и я невольно начинаю хихикать, вспоминая физиономию Макса. Как его перекосило-то, а! Весь его пафос и самоуверенность вылетели в трубу, стоило мне упомянуть «парня». Вид у него был такой, будто у него на глазах угнали любимую тачку. Неоценимое зрелище.

Так тебе и надо, идиот! Пусть не думает, что вся планета вращается вокруг его персоны. Хотя моя... моя, кажется, только вокруг него и описывает орбиты. Бесит! Пытаюсь убедить себя, что хочу его только арестовать, зачитать права и защелкнуть наручники... а в голове пульсирует его фраза про то, что всё это лишь повод снова остаться с ним наедине... сработали как взрыв. Прямое попадание в цель. Бабах! Ядерный гриб над моей выдержкой.

И вот теперь я топлю последствия этого взрыва в вине, пока Финик мурлыкает в такт моему сомнительному успокоению.

Интересно, Волкова не побежит строчить на меня жалобу? Зотов меня точно живьем закопает. Звонил уже трижды за вечер, требовал отчет, чем я занята. Роль «заботливого папочки» ему идет как корове седло. В общем, не день, а сплошной трэш.

Снова надрывается телефон — прилетела СМС. Кошусь на экран… Макс!

Первым порывом хочется вырубить мобильник к чертям собачьим. Но любопытство — та еще сука. Не выдерживаю, разблокирую. Читаю:

«Киношка интересная?»

Вот же сволочь всевидящая! Откуда пронюхал? Следит, что ли? Решаю не пасовать и бить наотмашь. Пальцы сами порхают по буквам:

«Обычно в кинотеатры ходят не ради сюжетов…»

Улыбка сама наползает на лицо, пока я гипнотизирую экран. Две синие галочки вспыхивают почти мгновенно — прочитал. Удар достиг цели.

Я прямо кожей чувствую, как его сейчас перекрывает. Воочию представляю эту закипающую рожу: желваки гуляют, кулаки сжимаются так, что костяшки белеют, а из ноздрей разве что пар не идет. Пыхти-пыхти, гладиатор! Полезно тебе иногда пожечь нервные клетки, а то слишком уж ты уверовал в свою исключительность. Глядишь, к утру на твоем «высоковольтном» чердаке хоть что-то перегорит, и спеси поубавится.

Это мой личный сорт победы — маленький реванш за все те моменты, когда он заставлял меня задыхаться от беспомощности. Травись своей ревностью, Макс, это тебе мой десерт к вечеру.

Но вопреки моим ожиданиям, телефон вибрирует снова. Короткий ответ, от которого веет ледяной уверенностью:

«Хочешь, покажу, что такое настоящая свиданка?»

Любопытно. Даже «сукой» не назвал? Сюрприз. Но пальцы, ведомые каким-то упрямым инстинктом, уже выстукивают по стеклу:

«Мне не интересно!»

Секундная пауза, и прилетает геоточка. Пробиваю адрес через рабочую базу и... замираю. Не поверите! Бордель. Ну, точнее, пафосный бар с подпольным борделем в подвале. Идеальное место для романтики, не находитe?!

«Иди к черту!» — тапаю по экрану с такой силой, будто хочу пробить его насквозь. Хочу, чтобы этот гладиатор, когда прочтёт мой ответ, физически ощутил мой гнев. Чтобы у него глаза на лоб полезли от моей «благодарности»!

Бросаю телефон на диван, ощущая, как внутри всё закипает. Возмущение буквально вибрирует в каждой клетке. Снова «бжик». Сижу минуту, вжимая в себя кота — единственный якорь, способный удержать меня от безумного поступка. Но тщетно. Мое грёбаное любопытство меня когда-нибудь точно до доведёт.

Хватаю мобильник, впиваюсь глазами в текст:

«Без тебя тут тоскливо. Подкатывай».

Пальцы сами выстукивают ядовитую дробь по экрану:

«Не дождешься! Кретин!» — и швыряю телефон на подушки, чувствуя, как сердце колотит в ребра.

Вскакиваю с дивана так резко, что Финик едва не кувыркается следом. Кот замирает, и взгляд у него… ну чистейший укор профессиональной няньки с немым осуждением. В кошачьих глазах читается:

«Остановись, дура! Ты же знаешь, кто он!»

Разум кричит, что он сейчас в борделе, где девок — на любой вкус и цвет, выбирай любую. Но он зовёт меня... Именно меня! И эти гребаные слова «свидание» и «без тебя тоскливо» бьют по моим бастионам, превращая капитана полиции в восторженную школьницу.

Черт! Какая-то ненормальная, болезненная зависимость. У меня что — синдром Ариадны в терминальной стадии? Или классическая гибристофилия — тяга к подонкам?

Точнее, к одному. Конкретному. Самом невыносимому из всех.

Мечусь по гостиной, кусая пальцы. Если я поеду — это капитуляция? Однозначно. Белый флаг над моей крепостью. А если останусь… я же сама себя сожру заживо, перемалывая каждое его слово! Мозг в такие моменты — не союзник, а изощренный вредитель, только усложняющий выбор.

— Так, Финик! — замираю перед рыжей мордой, глядя на него с запредельным требованием. — Идти или нет? Рожай вердикт!

Удобная позиция, не правда ли? Если всё полетит к чертям, свалю на кота — мол, Финик меня из дома выставил, буквально выпихал за порог, выбора не было!

«Мя-а-ау!» — протяжно стонет кот, и в этом звуке мне слышится отчетливое «да». А может, «дура», но вино уже добавило мне плюс сто к грации и плюс триста к суицидальной отваге. Решено!

Ночная Москва за окном такси расплывается в неразборчивые акварельные мазки. Ливень хлещет так, будто небо прорвало. На каждом светофоре я отчетливо слышу, как тяжёлые капли барабанят по крыше машины и бьются в стекло. То ли пытаются утопить этот город, то ли остановить меня… чёрт его знает.

Но я не могу нажать на тормоз. Что-то внутри волоком тащит меня к нему. Это неправильно, я знаю. Он бандит, и, возможно, во стократ опаснее, чем я себе представляю. Но заставить себя замереть — это выше моих сил.

Последние две недели превратились в невыносимую пытку. Я пыталась, честно! Пыталась вырвать его из мыслей. А сегодня увидела — и всё, внутри снова хаос. Он рычал мне в лицо, требовал ответа, какого хера я припёрлась в тот особняк, а всё, что я видела — это его лицо там… в том отеле. В номере, где я сломалась окончательно.

Оказывается, Макс живет в одной семье с Волковыми. Догадаться было несложно. Во-первых, он вряд ли стал бы просто так отираться в доме жены своего главаря. А во-вторых — Богдан. Маленький мальчик смотрел на него как на что-то свое, родное. Как на старшего друга, что ли. И это ударило под дых.

Никогда бы не подумала, что этот «гладиатор» — мужик, у которого в предложении из трех слов два стабильно матерные, — вообще умеет общаться с детьми. Но, судя по всему, это так. Разрыв шаблона, выбивающий меня из колеи до сих пор.

Наверное, именно поэтому в груди и теплится эта странная, безумная надежда. А вдруг он не такой конченый, каким хочет казаться? А вдруг у НАС есть шанс на какое-то продолжение?

С этими мыслями я и выбираюсь из такси. Водитель раза три переспросил, точно ли мне «вот прямо сюда». Видно, бедняга в легком шоке от того, что такая приличная девушка забыла в столь злачном месте посреди ночи.

Выхожу из машины под проливной дождь. Таксист провожает меня взглядом, полным сочувствия и недоумения.

У входа — двое секьюрити. Настоящие шкафы, на которых даже смотреть боязно: квадратные, монументальные и молчаливые, как надгробия. Я невольно мешкаю, подхожу ближе, едва слышно сопя под нос:

— Здрасте…

Те в ответ — ни звука. Просто синхронно и тупо распахивают передо мной тяжелую дверь. Хороший знак, — мелькает в голове. Если бы они начали копаться в моих документах, я бы, наверное, развернулась и сбежала. А так — путь в логово открыт.

Внутри встречает густая темнота, прошитая приглушенными басами из бара. Администратора на месте нет — редкая удача! Кажется, сама судьба подталкивает меня в эту кроличью нору.

Я ведь прекрасно знаю, что это за место. Бар на первом этаже — лишь пристойная ширма, фасад для отвода глаз. Всё самое грязное и непристойное спрятано там, на нижнем ярусе. И если бы меня сейчас кто-то окликнул и спросил: «Куда вам, девушка?», сомневаюсь, что я смогла бы выдавить хоть слово, не вспыхнув до кончиков пальцев.

Спускаюсь по винтовой лестнице в густой полумрак, разбавленный агрессивной красной подсветкой. В общем, жуткая жуть, от которой сердце пускается в бешеный галоп.

Бывала ли я в подобных притонах раньше? О, не раз! Но цели визита, мягко говоря, отличались. Да и компания была посолиднее — как минимум группа захвата в полном обмундировании. А сегодня из группы поддержки только я и два бокала полусладкого внутри. А ещё мысленный Финик на плече.

Раньше я входила в такие двери с криком «Всем лежать, работает полиция!», а сегодня вхожу, подрагивая коленями, словно пришла устраиваться на подработку!

Не успеваю я вынырнуть из-за тяжёлых бархатных штор, как нос к носу сталкиваюсь с девицей… кхм-кхм… в чём мать родила. Обнаженные буфера и тонюсенькие трусики, прозрачные, как моя нынешняя нервная система. Боже, дай мне сил не вызвать сюда наряд прямо сейчас!

— Добрый вечер, — натянуто-приветливо пропела нимфа. — Вас ждут?

Я шумно сглатываю. Клянусь, этот звук прозвучал как выстрел. Услышали все. Пара голов за ближайшими столиками даже повернулась в мою сторону. Господи, какой позор! Капитан полиции в логове разврата чувствует себя как первоклассница на допросе.

— Угу, — киваю, отчаянно пытаясь натянуть маску невозмутимости поверх пунцового лица и борясь с желанием закрыть лицо руками.

— Будьте любезны, назовите имя того, к кому вы пришли?

Ого, а тут правила пожестче, чем у нас в управе! Фейсконтроль на уровне. Почти режимный объект!

— Раевский… — голос предательски хрипит, приходится откашляться. — Максим Раевский.

— А-а, Лис! — тянет она, и в её глазах вспыхивает узнавание.

Ну конечно. Лис здесь, должно быть, почётный клиент. Этот интерьер — его естественная среда обитания. Словно он здесь и родился! Дерзость и грех в одном флаконе. Этот гладиатор вписывается в местный антураж как влитой. Такой же наглый, порочный, без тени стыда и совести.

— Он в вип-кабинке, — она неопределенно машет рукой куда-то влево. — Можете присоединиться.

Присоединиться? К чему именно? Язык так и чешется спросить, но мне до ужаса страшно услышать ответ. А увидеть то, что там происходит, страшно вдвойне.

На ватных ногах бреду к вип-кабинке. Стеклянный аквариум, наглухо задрапированный тяжелым красным бархатом — снаружи ни черта не видно. В голове, как назло, всплывает запоздалая здравая мысль: если этот гладиатор решит меня здесь изнасиловать, а я начну верещать на всё заведение — хоть одна живая душа придет на помощь?

Оглядываюсь на автомате и холодею. На меня уставились все… нет, не так —ВСЕдевушки в этом вертепе. И те, что совсем в костюме Евы, и те, что хоть что-то на себя набросили. Вторых, кстати, по пальцам пересчитать — я насчитала всего троих. И в каждом взгляде немой, бьющий под дых вопрос:

«В монастыре что — день открытых дверей?»

Вдох-выдох. Спокойно, Ася. Считай, что ты на задании, в глубоком тылу врага. От этой мысли становится чуть легче дышать. Решаюсь. Резко дергаю тяжёлую портьеру, заглядывая внутрь… и в ту же секунду хочу задёрнуть её обратно и прикинуться ветошью. Потому что то, что я вижу…

Макс вальяжно раскинулся на диване, глаза прикрыты в хмельном блаженстве. В одной руке зажато горлышко бутылки, вторая запуталась в волосах девицы, которая со смачным, оглушительным чмоком обслуживает его пах. И самое паскудное — на ней мои трусы! Те самые, кружевные, которые я так и не нашла в отеле после той ночи.

Завидев меня, девица замирает. Ну как замирает — перестает двигаться, но член заглатывает почти до упора, уставившись на меня огромными глазищами. Она сейчас — вылитая игрушка-пучеглазик: нажмешь на пузо, и глаза из орбит лезут. Вот один в один.

В этот момент внутри что-то с треском рвётся. Больно, с надрывным хрустом, так, что хочется взвыть раненым зверем. Наверное, я что-то выкрикиваю или девчонка сбивается с ритма, потому что этот бесстыжий кретин открывает глаза и пялится на меня, как на привидение.

— Ась? — сипит он, и в этом звуке — всё его запоздалое осознание.

Я зажмуриваюсь до белых кругов перед глазами, пытаясь спрятать слёзы, которые уже жгут веки. Кусаю губу до крови, до металлического привкуса — лишь бы эта боль не вырвалась наружу, не стала всеобщим посмешищем в этом притоне.

Дура! Какая же я дура! Я ведь реально, по-настоящему верила, что у нас может что-то получиться.

— И на что я надеялась? — шепчу я самой себе, и голос звучит как чужой.

Открываю глаза, только когда в комнате начинается движение. Макс рывком отталкивает от себя девицу — та мешком валится на диван в полном ауте. Я инстинктивно пячусь, потому что он прёт на меня, на ходу заправляя свой прибор в штаны и не сводя с меня бешеного взгляда.

Вы когда-нибудь видели, как человек трезвеет за считанные секунды? Это выглядит так, будто ему по бубну прилетело чем-то очень тяжёлым и чугунным. Прямо сейчас в глазах Макса происходит именно это — вся хмельная дурь, вылетает из него вместе с остатками похоти. Жаль только, что в руках у меня не было ничего весомого, чтобы закрепить эффект физически. Я бы и впрямь с удовольствием ему чем-нибудь запуздырила потяжелее. Возможно, даже убила бы прямо на этом диване!

Но моя оперская выдержка, которой я когда-нибудь обязательно прославлюсь (если доживу), даёт о себе знать в последний момент. Я срываюсь с места. Бежать! Нахрен отсюда! Бежать, пока я не начала рыдать прямо у них на глазах, превращая свой позор в дешевое шоу.

Как проношусь вверх по лестнице — не помню. Как вылетаю на улицу — тоже. Рассудок выцепляет только одно: холодные капли дождя, которые яростно тарабанят по голове, лицу и плечам. Одежда промокает насквозь за секунды, и это липкое, ледяное ощущение — идеальное дополнение к моим душевным терзаниям.

— Ася! — его жесткие пальцы стальным захватом смыкаются на моём запястье, рывком разворачивая к себе.

Прежде чем мозг успевает обработать команду, срабатывают рефлексы. Бью с разворота, вкладывая в удар всю свою обиду и боль. Костяшки с хрустом впечатываются в его скулу. Боль прошивает руку до самого плеча — кажется, вывих или перелом, но мне сейчас плевать.

— Скотина! — этот крик вырывается из самой глубины лёгких, перекрывая шум ливня и проезжающих мимо машин.

Пытаюсь вырваться, дергаюсь всем телом, но он не отпускает. Наоборот, притягивает ещё ближе, вжимая в себя, заключая в непробиваемый капкан своих объятий. Я не сдаюсь: осыпаю его грудь и лицо градом беспорядочных ударов. Бью вслепую, выплескивая всю скопившуюся ярость в этот безумный бой.

— Прекрати! Бляха! — он рывком вскидывает меня вверх, как тряпичную куклу. Ноги отрываются от земли, и это мгновенно выбивает из меня весь запал.

Мозг, побултыхавшись в вязком забвении, рывком возвращается в реальность. В ту самую, где я — капитан полиции Анастасия Зайкина, а этот… наглый, жуткий тип. Мерзавец! Подонок и кретин!

— Отпусти меня! — с силой толкаю его в грудь, и он, на удивление, подчиняется. Разжимает пальцы.

Дыхание сбоит, кислорода в легких катастрофически не хватает. Тело бьёт крупная дрожь. Каждая капля, летящая с неба, кажется свинцовой и больно впивается кожу. В груди всё выжжено, слезы текут по щекам, и сейчас я впервые искренне радуюсь этому ливню. За его стеной не видно моего постыдного, бабского сбоя.

— Это ничего не значит! — рычит он сквозь зубы, делая шаг ко мне.

Его ледяные глаза впиваются в меня, как пули. Больно. Прошивают навылет, лишая последних иллюзий.

— Ты… ты просто кретин! — мой голос срывается, захлёбываясь в яростном стуке дождя об асфальт.

Макс фыркает, слизывая капли с губ, и снова впивается в меня своим невыносимым взглядом.

— А хули ты хотела? — его вопрос летит в лицо как пощёчина. — Я тебе не влюбленный соплежуй с букетиком ромашек! Я мужик, Ася. И физиология у меня работает бесперебойно — мне нужно трахаться каждый грёбаный день. Я не цепной пес, чтобы пускать слюни и смирно ждать, пока ты расчехлишься и выпишешь мне официальный допуск на секс!

Вот же козел... Настоящее животное без зачатков совести!

Вцепляюсь ногтями в собственные плечи. Меня трясёт так, что унять эту дрожь не получается ни уговорами, ни болью от ногтей, вонзающихся сквозь кофту прямо в кожу.

— Иди трахайся дальше, Раевский! — слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. — Тебе, кроме продажных шлюх, в этой жизни ничего не светит!

Лис в секунду встаёт на дыбы. Его ледяные глаза вспыхивают в темноте улицы зловещим, первобытным огнем. Это выглядит настолько угрожающе и страшно, что я забываю, как дышать.

— А сама-то, бляха?! — рычит он, наступая. — Святоша, ебать! В киношку со своим смертником пошла!

Его гнев затапливает меня, передаётся воздушно-капельным путём, вытесняя остатки разума. В голове пульсирует дикое, тёмное желание сделать ему так же больно. Чтобы он тоже почувствовал, как это — когда тебя выскребают изнутри.

— И пойду ещё! И буду трахаться с ним по желанию, а не за деньги! — выплевываю я, и это становится последней каплей.

Рывок — и его пальцы железным обручем смыкаются на моей шее. Воздух врывается в лёгкие с сиплым, жалким свистом. Я замираю, вглядываясь в эти озверевшие глаза, в лицо, на глазах теряющее всякое сходство с человеческим. Челюсть деформируется, обнажая хищные клыки, жилы на шее вздуваются и пульсируют, как тугие канаты. Его дыхание — тяжёлый коктейль из ярости и коньяка — опаляет мою кожу:

— Ты будешь трахаться только со мной! Ты… только моя, А-ся! Моя! — это уже не голос. Это утробный, вибрирующий рык, от которого внутренности завязываются узлом.

Наконец-то уроки самообороны всплывают в мозгу спасительной вспышкой. От души прикладываюсь ребром ладони в его кадык. Лис хрипит, теряя концентрацию. Не даю ему опомниться — рывок, и я с силой вбиваю свой лоб в его переносицу. Следом — колено в пах. Хватка его стальных пальцев, наконец, разжимается, и я уматываю оттуда со скоростью света.

Бегу, не видя ничего вокруг, кроме размытых огней. В ушах чеканит пульс, в горле застряли солёные слёзы. Торможу только у своего подъезда. Силы кончаются мгновенно — я валюсь на мокрую траву, сворачиваясь в позе эмбриона. Внутри всё рвётся, саднит, каждое слово Макса жжёт каленым железом. Тело ломит от каждого вдоха.

Сейчас я хочу просто сдохнуть. Но завтра… завтра станет легче. Я выжгу эти идиотские чувства из души калёным железом. Чтобы жить дальше. Чтобы бороться. Чтобы найти то единственное, за что этот мерзавец сядет. И сядет он надолго. Я клянусь!