Глава 4

— Ася —

— И что мы ему предъявим?

Бросаю взгляд на Васю, который встал рядом и отхлёбывает кофе из кружки, что в жизни не видела губки. Страшное зрелище. Но ему наплевать.

Васю не назвать педантом, он достаточно просто и безвкусно одевается, чаще всего по гражданке: в потёртых джинсах, мятой рубашке. С кипишем из каштановых кудрей на голове, с безумными ярко зелёными глазами и вечно дурашливой насмешкой, которая обычно поднимает настроение, но не сегодня.

— Надо найти хоть что-нибудь…— выдыхаю я, и звучит это так уныло, что даже мне противно.

Вася усмехается, не отрывая глаз от амбала в «аквариуме». Тот сидит, закованный в наручники, голова задрана к потолку, глаза прикрыты. Но даже в этой позе пленного гладиатора от него веет такой мощью, будто он может взорвать эту хлипкую перегородку одним взглядом.

— Что-нибудь,— фыркает за моей спиной Виталя.— Очень утешительно! Прямо план на века!

И я его понимаю. Если полковнику не скормить хоть одно веское доказательство, этого типа отпустят моментально, не дожидаясь даже формальных сорока восьми часов.

Какая гадость!

А я-то была уверена, что та белобрысая девица меня дождётся. Что удастся уговорить её поехать со мной и дать показания. Но нет! Она смылась. И это двойная, нет, тройная гадость!

— Ты хоть что-то у той девушки вытянула?— спрашивает Виталя.

Оборачиваюсь. Нервы расшатаны в хлам, и напарник видит это не только по моему лицу. Он чувствует кожей, поэтому сразу смягчает голос:

— Понял, понял!

И тут же утыкается в монитор, застучав по клавиатуре так, будто отбивает морзянку по моей нервной системе.

Виталя — гений цифрового фронта, хоть и выглядит как будто бывший гопник, заблудившийся в IT-дебрях. Внешность у него — нечто среднее между закалённым гулякой и тем, кто только что вышел из подворотни с философским взглядом на жизнь. Даже полицейская форма на нём не играет по правилам: кажется, будто он не получил её по распределению, а выиграл в сомнительном споре у настоящего офицера. Может, поэтому Зотов и запретил ему щеголять в мундире? С его аурой. Это противопоказано! Так что нашего старшего лейтенанта — Виталия, чаще встретишь в обычных джинсах, да в просторной толстовке — его боевом кэжуале.

Волосы светлые, коротко стрижены, лицо — немного пухловатое, с картой шрамов из подростковых приключений. Глаза — тёмные, будто две угольные бусинки, а выражение лица вечно говорит: «Я уже всё видел, и мне это жутко не нравится». На фоне улыбчивого, солнечного младшего лейтенанта Васи он выглядит как живая туча в ясный день — диссонанс заряженный, но колоритный!

Но с ними… мне спокойно. Не скажу, что мы сильно сдружились — я всё же держу дистанцию и ценю рабочий лад. Хотя… если считать, сколько часов мы проводим бок обок, то они уже давно обогнали в рейтинге родства моего кота Финика!

А сейчас я буквально чувствую кожей, как подставляю их. Да, можно твердить, что они не причём, но системе-монолиту всё равно. Сотрудник отдела — это часть механизма, и за сбой одной шестерёнки отвечает весь узел! И от этой мысли меня прямо-таки воротит — противно до дрожи.

Господи, неужели я опять облажаюсь? Каменев только этого и ждёт! Да и Зотов, пожалуй, не прочь. Им бы только избавиться от меня по «профнепригодности» — самое то!

Оборачиваюсь, снова смотрю на гладиатора, словно смогу на ходу придумать ему обвинительный приговор. Он вдруг оживает, будто почуял мой взгляд. Поворачивает голову в мою сторону. Его губы снова растягиваются в наглой ухмылке, а глаза…

Чёрт! За один такой взгляд ему бы лет десять тюрьмы! И он подмигивает. Мне! Снова!

Ногти впиваются в ладони, и я почти взвизгиваю:

— Кретин!

— Ух!— оживляется Вася.— А он хорош!

Я стреляю в парня взглядом, точно выпуская пулю прямо между глаз. А он только ухмыляется, да так, что аж зубы сверкают.

— Давно не видел, как ты закипаешь. А этому вон как легко удалось!

Закипаю? Я уже не киплю — я бурлю, плююсь паром и готова взорваться, как самовар!

Собираю себя по кусочкам, обхватываю плечи руками и бреду к своему столу, будто в тумане. Голова гудит, мысль мечется, ищет зацепку, а находит лишь одно: я приволокла в участок полный ноль! Не просто висяк — пустышку. Потому что нет на этого здоровяка ничего, кроме того, что он потрогал меня там.… Ну, тем местом. И это ощущение до сих пор со мной.

Ягодица будто помнит ту твердость. И всё, что могу, — это с силой припечатать себя к стулу, чтобы отвлечься от назойливой памяти.

Вася подходит с моей кружкой:

— На, держи.— Ставит её на край стола.— Порция кофеина тебе не помешает.

Киваю, беру. Горячий пар бьёт в лицо, обжигает губы. Терпкий вкус разливается по языку — и будто возвращает в реальность. Даже нет, ощущение, что я вернулась домой. Тут я на своём месте. В аэропорту, может, кофе из автомата был и повкуснее, и интерьер приличнее, но здесь стены родные, и лица… пусть не самые ласковые, зато почти свои.

— Не знаю, насколько это важно…— вдруг начинает Виталя.

Я соскакиваю с места и несусь через кабинет.

— Что там?

Да какая разница! Любая мелочь сейчас — как спасательный круг. И нет, я не пытаюсь раздуть дело из ничего. Этот мужик и, правда, опасен. Не знаю, откуда берётся эта уверенность, но своему шестому чувству я верю!

— Смотри.

Виталя срывает с принтера лист и суёт мне. Бегу глазами по строчкам, пока взгляд не цепляется за жирную пометку:

«Свидетельство о смерти».

— Погоди…— выдыхаю я.— Получается, там сидит мужик, который по документам…

— Покойник, да!— бодро заключает Виталя.

— Серьёзно?— переспрашивает Вася и тут же оказывается рядом. Выдёргивает листок у меня из рук, пробегает глазами, и его брови взлетают к потолку.— Как для покойника, он слишком… живой!

Но мне некогда думать. Дверь в кабинет с грохотом распахивается, ударяясь о стену с такой силой, что моя кружка подпрыгивает, и кофе едва не выплёскивается наружу, будто готовое капитулировать сию секунду просочившись сквозь пол.

Мне бы такую же способность! Было бы потрясающе!

— Зайкина!— взрывается Зотов, едва завидев меня.

Ну вот, началось!

— Полковник…

— Если ты сию секунду не объяснишь, какого чёрта здесь происходит,— он протыкает воздух морщинистым пальцем, целясь в меня,— Я тебя… да я тебя…

Зотов покрывается багровыми пятнами. Мои напарники мгновенно находят идеальные поводы для эвакуации.

— Побегу в архив!— заявляет Виталя, вскакивая.

— А я в канцелярию!— вторит Вася.

Отлично! А мне кто-нибудь придумал оправдание? Или меня здесь бросят, как ненужный балласт?

Зотов кипит. Ждёт, пока кабинет опустеет, затем чётким военным шагом подходит к «аквариуму». Пристально смотрит сквозь стекло, мрачнеет ещё больше, и его жесткий взгляд впивается в меня.

— Это кто?— голос стальной, спокойный, но за этим спокойствием я слышу бурю, готовую обрушиться на мою голову.

Я слишком хорошо знаю этого человека, чтобы не понимать: сейчас он хочет отчитать меня, как провинившуюся школьницу.

Выпрямляюсь, пытаясь сохранить достоинство. Складываю руки на груди — мой щит, жалкий, но всё же.

— Подозреваемый.

Мой ответ явно не по вкусу.

Он закатывает глаза, будто ищет на потолке терпение. Шумно вздыхает, воздух со свистом вырывается из его надутых ноздрей. Затем он говорит ровно, но голосом, полным стали:

— Я отправил тебя в аэропорт, чтобы ты сделала выводы! А ты притащила сюда… — он замолкает, теряя слова. Хватается за бока, и теперь кажется уставшим, вымотанным, не готовым к новой стычке. Возможно, поэтому голос его слегка смягчается.— Ну и кого ты притащила?

Подхожу ближе и вручаю ему распечатку.

— Знакомьтесь: Раевский Максим Макарович. По бумагам — десять лет как покойник. На деле…— киваю в сторону окна, за которым амбал, будто чувствуя мой взгляд, снова поворачивает лицо и прожигает меня взглядом, холодным, как треснувший лёд,— живее всех живых.

— И что?— фыркает Зотов, отрываясь от листа.

— Это как минимум странно!

— Это может быть банальной путаницей в архиве! Ошибкой системы! — его голос снова гремит, полный раздражения.— В законодательстве России нет статьи, по которой покойники не могут оказаться живыми!

А жаль! Будь я в Госдуме, такую бы статью немедленно внесла!

Но сейчас… Я отчётливо понимаю, как это выглядит со стороны. Интересно, если я скажу дяде Коле, что у меня предчувствие насчёт этого амбала, он мне сразу выпишет вольную, или прежде меня ждёт унизительная работа по уборке сартиров?

— Он пытался увести девушку в Дублин против её воли! — выпаливаю последний аргумент.

— И где эта девушка?

Зотов оглядывается театрально, будто ожидая, что она материализуется прямо из воздуха.

— Сбежала,— выдыхаю я и жалею, что не приковала её наручниками к унитазу!

Надо было! Жаль, эта гениальная мысль тогда не осенила мою голову! Может и не стоит мне так сильно хвост на затылке затягивать?!

— И заявления от неё у тебя тоже нет…— подводит итог полковник.

Я мотаю головой, хотя это и так очевидно:

— Нет заявления,— хриплю.

— Вот именно, Ася.… У тебя на него — ничего нет!

Ничего, кроме шестого чувства и его приставаний в комнате досмотра!

Хотя любой шустрый адвокат вывернет это в пользу клиента, обвинив меня в непрофессионализме и требуя штрафа за незаконное задержание «добропорядочного гражданина».

Но я решаюсь. Должен же Зотов хоть раз меня выслушать.

— Николай Петрович, я чувствую,… этот мужчина опасен!

Зотов раздражённо фыркает. Проводит морщинистой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть досаду, но не выходит. Его взгляд не смягчается ни на йоту.

— Опасный,— повторяет он. Я киваю.— Чувствуешь.— Снова киваю.— Мы не можем строить обвинение на твоих ощущениях и банальной ошибке системы!

Он суёт мне листок обратно в руки. Я сжимаю его во вспотевшей ладони. И снова это мерзкое чувство провала давит на плечи, заставляя ненавидеть всю эту несправедливую систему!

Зотов смотрит на меня с прищуром, будто пытаясь заглянуть в мозг и понять, что там творится. А там — хаос, паника и такой сумбур, что ему тут же станет плохо.

Но я улавливаю в его глазах что-то. Не мягкость, нет, скорее, сострадание. То самое, с которым он взял меня на работу, пообещав на могиле отца присмотреть за мной. И он старался, пока я не начала вникать в систему.

Играть на его чувствах — низко. Но если это поможет…

— Вообще-то он ко мне приставал! — выдавливаю я.

Для правдоподобия не хватает только надутых губ, но погоны не позволяют. А хочется! Очень!

Разве так можно? Будь ты хоть самым брутальным красавцем на всём земном шаре, зажимать девушку без её согласия — это должно караться!

— К тебе?— Зотов оглядывает меня с ног до головы.

— Угу,— крякаю я.

— Приставал?

Киваю, изо всех сил стараясь не скривиться. Может, пустить слезу для убедительности? Обидно же, в конце концов!

— Ну, ты бы ещё на размер меньше форму надела, и тогда мы точно всех маньяков округи переловим!— язвительно усмехается полковник.

Ошарашено оглядываю себя. А что не так-то?

Строгие синие брюки с красным кантом сидят чётко по фигуре. Голубая рубашка застёгнута на все пуговицы — между прочим! — хоть и облегает, подчёркивая изгибы третьего размера, но, чёрный галстук отвлекает внимание. Да, в балахоне я выглядела бы менее вызывающе, но… я молодая женщина, а не монашка!

Но намёк понятен. Парировать нечем.

Зотов в очередной раз придирчиво оглядывает «подозреваемого» за стеклом, затем его взгляд снова стрелой пронзает меня:

— У тебя, Ася, всего сорок восемь часов, — произносит он, понизив голос почти до шёпота, но именно это заставляет меня расплыться в улыбке шириной с Ла-Манш. — Если ничего не накопаешь на эту глыбу… будешь отпускать с миром.

— Есть! — вырывается у меня так радостно, что, кажется, сейчас окно треснет.

Это же просто фантастика! Ну, ладно, не космического масштаба, но теперь-то у нас есть драгоценное время, чтобы раскачать этого гиганта, как спелый арбуз, и найти ту самую трещинку, за которую можно прищучить.

А я уверена на все сто процентов — нет, на все двести! — у этой скалы в тёмных пещерах души припрятано столько скелетов, что на нём одном можно статистику по криминалу за полгода закрыть!