Глава 32

— Лис —

Оникса подлатали. София, заёбанная до предела, вкачала в него двойную дозу морфия, чтобы не вздумал очнуться раньше времени. Я решил, что мне тоже не помешает анестезия, и приложился к бутылке виски. Пока я выжигал горло спиртом, одуванчик изволила очнуться. Не успев продрать глаза, она рванула к столу, спотыкаясь о каждую хреновину под ногами — чуть носом пол не пересчитала.

Бледная, трясущаяся, в глазах её снова встал солёный океан. Бабьи истерики для меня — чистая пытка. Пришлось тащить её на воздух, пока дом не затопила. Она сначала сжалась, ждала подвоха, но в итоге поплелась следом.

Уселся на лужайку, зубами вытянул сигарету, чиркнул зажигалкой. Даша замерла за спиной — боится, и правильно делает. Я ведь с ней не миндальничал: сначала зажал в углу и засосал силой, потом чуть не разложил прямо в клубе, когда она со своей рыжей подругой-ебанашкой припёрлась на наш мальчишник. Вырядились как шлюхи, хвостами на танцполе крутили — я тогда и решил: раз нацепила такие тряпки, значит, ищет, кто её поимеет. Да и должок за ней висел — я её задницу от бразильской мафии спасал, имею право на трофей. Тогда меня крыло от неё не по-детски, а сейчас...

Сейчас кроет от другой. Так знатно, что в груди всё горит. Рука сама тянется к телефону — проверить, где она, с кем она.

Сука!

Вовремя себя торможу, кидая блондинке через плечо:

— Садись… чё замерла?

Мелкая подкатывает, усаживается поодаль, в паре метров соблюдая дистанцию, будто я — заведенная мина. Меня это только забавляет. Видать, память у неё хорошая — помнит, как я могу «завалить».

Тяжёлая затяжка, никотин дерёт глотку, дым колом встаёт в лёгких. Выдыхаю серую струю в сторону — не хватало ещё, чтобы этот одуванчик задохнулся от моего яда. Она кусает губы, прячет глаза, но дрожь унять не может.

Что одуванчик, страшно? Интересно, за что она больше переживает? Что Оникс сдохнет или, наоборот, что этот немногословный зверь очнётся и продолжит их «общение»? Он ведь уже однажды сорвался, трахнул её. То ли мне на зло, то ли ещё просто не сдержался. И она за ту его выходку нам всем знатно подгадила, со страху ту флешку с нашими данными и стащила, а потом благополучно проебала.

Смотрю на неё и не понимаю: как она вообще с ним оказалась? Блонди всегда ловко от него съябывала, при одном упоминании его имени бледнела. Не похоже, что она горит желанием быть рядом. Может, этот волчара держит её силой?

— Обижает тебя? — спрашиваю в лоб, без всяких прелюдий.

От моего вопроса она на мгновение зависает. Глазища — в пол-лица, пялится на меня, как на диковинку.

— Что?

— Оникс… — киваю в сторону дома. — Обижает?

Если подтвердит — клянусь, я этого пса на запчасти разберу, как только он глаза откроет. Но она вдруг вздрагивает, будто из транса вышла.

— Нет-нет! — мотает головой, нервно заправляя прядь за ухо. — Всё… нормально!

А голос-то дрожит, бляха!

— Точно?

Сверлю её взглядом, пытаюсь считать правду. На пленницу она не тянет, да и стала бы она так убиваться по тому, кто её похитил или ломал через колено?

— Он меня не обижает, — выговаривает она на удивление ровно.

Ну, окей. Одной проблемой меньше.

Затягиваюсь поглубже, гоня дым в легкие. И тут одуванчик решает окончательно выбить почву у меня из-под ног своим заявлением:

— Я… его истинная.

Дым идёт не в то горло. Откашливаюсь, едва не выплёвывая лёгкие на траву.

— Что, бля? — выдавливаю из себя, когда удается вздохнуть.

Мне же не послышалось?

Но девчонка так лихорадочно теребит край джинс, что становится ясно: со слухом у меня всё зашибись. Это у мира крыша поехала.

— Вот это новости! — выплёвываю вместе с остатками дыма.

Нежданчик чистой воды. Никогда бы не подумал, что Оникс вообще способен на отношения, не то, что на «истинность». Он же кремень, сухарь. Мы с ним в этом всегда были похожи, как братья: бабы — это так, для разрядки, никакой привязанности. Он даже клятву давал, что ни на одной не зависнет.

А теперь что? У него — судьба и истинная пара, а у меня — головная боль в виде одной настырной копши. Её лицо снова всплывает перед глазами, перекрывая всё остальное.

Заебала, честное слово! Как мне её из башки вытравить, сука?

Решаю снова переключиться на одуванчика. Сидит, бледная как моль, буравит меня взглядом — ждет, когда я начну орать или ржать.

— Вы друг другу подходите! — усмехаюсь я, затягиваясь.

— В смысле? — она аж подалась вперед от любопытства.

— Ну.… Оба скрытные, — хриплю я, чувствуя, как тает напряжение. — Странные и… охеренно «болтливые»!

Даша прыскает со смеху, и я не выдерживаю — скалюсь в ответ. А ведь и правда, идиллия: одна лихо сваливает в туман, как тень, а второй — мастер по поиску беглецов, не отрывая задницы от стула. Стоят друг друга, чертяки. Идеальный симбиоз!

— Чего? — спрашивает она, поймав мой слишком долгий взгляд.

— Рад за вас.

Она теряет дар речи от такого «приступа доброты», а я снова хохочу:

— Не ожидала? Да, я могу быть милым.

Когда молчу, бляха, и не пытаюсь лесть под юбку. Жаль только, что мой «дзен» распространяется на всех, кроме одной легавой сучки. Как вспоминаю о ней, всё пиздец! А если увижу, наверняка кончу в штаны как девственник!

И эта хуйня работает и в обратном режиме. Раньше на любую тёлку поднимался, а сейчас полный штиль. На шлюх вообще перестал реагировать, хоть обфантазируйся. На одуванчика — ноль эмоций. Будто кастрировали, сука.

— Ты изменился, — вдруг выдаёт мелкая.

Вскидываю брови, докуриваю и щелчком отправляю бычок в траву:

— Да уж… старею, ёпта!

Скоро песок посыплется, и органы откажут. Один вот уже объявил забастовку.

Даша смеётся, и я невольно подхватываю. В груди разливается странное спокойствие, на время вытесняя тот гребаный хаос, что оставила после себя капитанша. Ася… сука, на хрена ты мне вообще попалась? Из-за тебя в башке сплошной шум, а в штанах без тебя — мёртвая зона.

И тут до меня доходит, при каких обстоятельствах я вообще с этой Зайкой связался. Перевожу на взгляд на одуванчика. И в глазах моих вспыхивает недобрый огонёк:

— А ты, кстати, моя должница.

Она мгновенно затыкается, смех как обрезало. Глазищами своими по моему лицу шарит. Одуванчик снова включает режим паники — видать, думает, что я сейчас потащу её в койку выбивать долги натурой. И точно, рот открывает и начинает заикаться:

— Я не… не собираюсь!

— Да расслабься ты! — обрываю её жалобное блеяние. — Расплатишься… печеньем, может? Хрен знает, в чём прикол, но Феликсу заходит, глядишь, и мне понравится.

Докатился, Лис. Раньше с бабами только через постель вопросы решал, а теперь, как и этот каблук бабский, буду сладостями брать. Перехожу на кондитерский расчёт. Тьфу, позор!

— И с чего это я тебе вдруг снова задолжала? — спрашивает Даша, подозрительно прищурившись.

— С того, — выплевываю я, — что ты, меня копше сдала!

Она хмурится, и страх в её голосе наконец-то сменяется обычным любопытством:

— Анастасия… кажется…

Анастасия, блядь! Она самая. Звезда моих грешных фантазий в ментовской упаковке.

— В точку! — киваю, и мою физиономию кривит так, будто я лимон целиком заглотил. — Капитан Зайка.

— Капитан Зайка?! — переспрашивает Даша, и в глазах у неё загорается нездоровый интерес.

Её взгляд — чистый рентген, сука. Пытается прочухать, с каких это пор я копшам такие ласковые погоняла раздаю. А мне только палева не хватало. Если этот одуванчик хоть что-то заподозрит, инфа мигом улетит к рыжей ведьме, оттуда — к Софии, и не успею я окурок выбросить, как вся стая будет ржать над тем, какой я радужный долбоёб!

— Примерзкая девчонка!— выплёвываю я, стараясь звучать как можно убедительнее ,— Сама сатана, бля! Так что кокосовые печеньки, а лучше торт! Может, этим загладишь проклятье…

Даша лыбится так приторно, будто я не оправдался, а чистосердечное накатал. Только она открывает рот, чтобы выудить ещё пару подробностей моей «симпатии» к копше, как нашу идиллию разрезает рёв зверя, восставшего из морфинового сна:

— Малая!

Одуванчика подбрасывает, словно ей в задницу пружину вмонтировали. А я кожей чувствую, как этот цепной пёс срывается с поводка и летит прямо на меня.

Ну, хули делать.… Поднимаюсь. Медленно, даже лениво. Ебашиться с ним сейчас — вообще не в кайф. Во-первых, он ещё дохлый, интереса ноль. Во-вторых, надо как-то гасить то землетрясение, что между нами произошло.

— Отойди от неё! — рычит Оникс, подлетая и хватая меня за грудки.

Отбиваю его лапищи — жестко, наотмашь. Оникс, сука, точно на рожон лезет. Глаза безумные, яростные, оскал такой, что хоть сейчас в клетку запирай. Ахуенная почва для спарринга! Мысли о его ранах улетают в трубу — раз орёт, значит, живой.

И только я замахиваюсь, чтобы прописать ему лечебный хук, как между нами просачивается этот одуванчик. Крохотная такая, застряла между двумя скалами, реально как карлик в стране великанов.

— Слава! Прекрати! — верещит она, перекрывая наш рык. — Всё в порядке! Престань сейчас же!

Оникс нехотя отшатывается. Наша немая дуэль продолжается: мысленно мы уже друг другу рожи начистили, хотя по факту стоим и пыхтим как два паровоза.

— Какого хуя?! — Оникс сверлит девчонку взглядом, будто она его предала.

— Мы просто общались! По-дружески! — оправдывается мелкая.

— По-дружески… — выплёвывает он с таким скепсисом, что я едва не хмыкаю.

Не верит. Это ясно как божий день. Но я, бляха, оправдываться не нанимался. Пусть сам со своей истинной разбирается.

— Да, Слава! Представь себе, люди иногда просто болтают! — не унимается Даша.

Этот момент прошибает меня сильнее, чем прямой в челюсть. Смотрю на Оникса и вижу не просто злого волка, а торчка, которому перекрыли кислород. Он на свою малую не охотится — он ею дышит. В каждом его жесте, в этом бешеном, лихорадочном взгляде сквозит такая зависимость, что мне становится тошно.

Потому что в этом зеркале я вижу себя. Свою собственную внутреннюю бурю, которая сейчас в щепки разносит мои нервы.

Неужели, сука, я реально втюрился в эту копшу? В Асю? В бабу с жетоном, которая должна меня за решётку упаковать, а не в снах являться? Это же сюр какой-то, ад в чистом виде!

Понимаю: если сейчас не уйду, либо Ониксу морду вскрою просто от злости на самого себя, либо выплесну всё, что внутри клокочет. А мне свидетели не нужны.

— Пойду, пожалуй, — бросаю я максимально безразлично, хотя внутри всё горит.

Разворачиваюсь и валю прочь, не дожидаясь приглашения.

— Проваливай! — летит мне в спину рык Оникса.

Иди к чёрту, бро. Тебе повезло — твоя «проблема» хотя бы сидит рядом на лужайке, а моя — шьёт мне дело и не выходит из башки.

Влетаю в комнату, на ходу вскрывая переписку с моим «глазком» в отделе. Информатор, шут гороховый, настрочил целый отчет, будто я веду хроники жизни святой великомученицы.

«Анастасия Павловна уехала в 12:40. Сказала на встречу. С кем — не объяснила»

«Прибыла в отдел в 13:25. Немного нервная. Пила кофе»

Нервная она, бляха! Так тебе и надо, коза строптивая, меньше будешь хвостом перед законом крутить! И я скалюсь, как мудила. Не одному мне хуёво, это заебаче!

Но тут падает финальный аккорд:

«Совещание у Зотова в 16:20. Пришло постановление на проверку от СБ. Анастасию Павловну отстранили от текущих дел. Уехала домой злая»

Сука!

Это же отличные новости, да? Должен же я сейчас по идее праздновать — враг обезврежен, хвост ей прижали. Но внутри вместо радости поднимается такая волна раздражения, что легкие обжигает. Вулкан на стадии «сейчас рванёт так, что пол-города накроет».

Телефон летит в стену, отскакивает и падает на кровать.

— Блядь! — рычу я, вкладывая всю свою злость в один удар по дверце шкафа.

Дерево трещит, складывается пополам и с грохотом валится к моим ногам. Тяжело дышу, глядя на этот разгром. Отстранили её, значит? СБ вцепилось? И почему мне, нахрен, хочется сейчас поехать и перегрызть глотку этому Каменеву?

На кой чёрт я за неё так переживаю? Подумаешь, вывернут её жизнь наизнанку, найдут, за что зацепиться, и вышвырнут из органов с волчьим билетом. Мне же лучше! Но, бляха… как представлю, как её это изводит, как она там зубами скрипит от бессилия — и самому становится до одури паршиво.

И есть ещё один косяк: если у этой упрямой копши появится куча свободного времени, она же его не на маникюр потратит. Она вцепится в «Тень» с удвоенной яростью, начнет рыть землю носом. А я уже не смогу пасти каждый её шаг через Васю! Контроль уплывает сквозь пальцы.

— Сука!

Хватаю телефон, пальцы зло вбивают поиск. Нахожу контакт этого жирного борова — подполковника Каменева. Толсторожий ублюдок, который за пачку «зелени» родную мать в ломбард заложит. Долго ждать не приходится, он отвечает на вызов мгновенно, будто только и ждал звонка от дьявола:

— Слушаю, господин Раевский,— доносится из трубки масляный голос подпола.

— Ты совсем ахуел, Эдик?! — рычу я не давая ему вставить слова,— Решил что бессмертный?

— Я… э… в чём дело?— мямлит гнида, уже начиная заикаться.

— Зайкина прессует СБ. Сделай так, что бы они испарились. Живо! Даю тебя два часа!

— Но там уже всё запущенно...

— У тебя два часа, Эдик! Или я лично скормлю тебя псам. Живым. Понял?

В трубке повисла гробовая тишина, то ли в обморок ёбнулся, то ли уже прикидывает размеры своего гроба. Наконец подполковничья рожа выдавливает:

— Хорошо, я всё сделаю…

Сбрасываю вызов, не дослушав его скулёж. Телефон в пальцах едва не трещит — ещё немного, и раздавлю к чертям. Мышцы наливаются тяжёлым свинцом, внутри всё вибрирует от ярости.

Зверюга под кожей ходуном ходит, рвётся наружу, а я заставляю себя дышать через нос. Глубоко. Ровно. Стараюсь выпустить пар, чтобы не сорваться, не прыгнуть в тачку и не полететь к этой копше прямо сейчас. А желание увидеть её — просто аховое, до темноты в глазах, до скрежета зубовного!

— Мать твою, Зайка… — выдыхаю я в пустую комнату, сжимая кулаки. — Что ты со мной сделала?