Глава 37
Глава 37
...а еще говорят, будто бы по ночам она в змеюку обращается и выползает, рыщет-ищет добычу, - тихим шепотом продолжала девица преразбитного вида. Она устроилась на тюке соломы, в одной рученьке держала соленый огурчик, в другой - стопочку.
Стопочку она подняла.
Выдохнула и опрокинула одним махом. Огурчиком закусила, рукавом занюхала.
И кто-то из конюшенного люду хмыкнул с уважением: самогон-то был хорошим, выдержанным и крепости немалой. А она, ишь, даже не поморщилась.
- А как найдет, так и обовьет кольцами и силу тянет, тянет... до смерти не выпивает. Пока. А жизнь крадет, свою длит...
- Здорова языком чесать, - буркнул Матвей, человек мрачный, нрава необщительного, но силы немеряной, из-за которой прочие с ним связываться опасались. Зато вот кони Матвея любили со страшною силой, поговаривали, что кровь у него не совсем человеческая, да и слово он тайное знает. Слово многие выпытать хотели, да только на деньги Матвей глядел равнодушно, пить не пил и баб стерегся.
- Хочешь сказать, вру я? - девица раскраснелась, поднялась, руки в боки уперла. - Вот скажи, вру?!
- Врешь, - спокойно ответил Матвей, от седла отвлекаясь. Правил он его легко, орудуя шилом, будто иная барышня иголкою серебряной. И стежки получались ровные, аккуратные.
Ему бы в шорники идти, да только лошадей Матвей любил больше, нежели людей, не говоря уже о деньгах. И на конюшнях ему, сироте горькому, прибившемуся после смуты, было хорошо.
Тепло.
Сытно.
Спокойно.
И хотелось, чтоб все так и было дальше, однако же... со словами Матвей не больно ладил.
- Ты ее видел-то? Небось, раскрасавица... сколько лет минуло, а она хоть на день постарела? Нет! Какой была, такой и осталась. А почему? Потому что из других жизнь сосет!
- Дура, - сказал Матвей, поднимаясь.
Спорить он не умел и не любил, да и не видел нужды в том. Девицу притащил Вьюжка, хлопец справный, но безголовый, то ли в силу возраста, то ли уродился он таким, главное, что притащил он ее не разговоры разговаривать, а за иною надобностью, которая с мужиками случалась.
Ишь, слетелись...
- Сам дурак! - она кинула в него пустою чаркой, но не попала. - Вот увидите! Отравит она царя-батюшку... уже отравила, потому и помирает он смертью лютой...
Зафыркали, затопотали кони, беспокойство выражая. И черный жеребец по кличке Лютый - а подходила она ему наилучшим образом - завизжал, поднимаясь в свечку. Это было неладно...
Матвей седло отложил.
Он подошел к девке, которая чего-то кричала, слюною брызгая, и поднял ее за шкирку, так и понес к выходу, хоть и дергалась, плясала, вырваться силясь. Да от Матвея еще никто не уходил. Девицу он кинул далеконько, прибавив:
- Еще раз явишься, скажу, что кони затоптали...
Как ни странно, но ругань утихла.
Поверила?
И правильно. Кони, они дюже пугливые.
...а еще она хочет весь род человеческий извести, - низкий голос старухи заполнял крохотную каморку, в которой и без того было тесновато, а ныне и вовсе не развернуться, ибо набилось в каморку девок столько, что и не сосчитать.
При дворе старуха жила долго, никто и не помнил уже, откуда она взялась. Сперва за свечными кладовыми следила, была аккуратна, степенна и вид имела соответствующий.
За свечами смотрела строго.
Выдавала по ведомости, не боясь ничего, даже гнева высочайшего. Сказывали, будто бы кладовыми ведать она начала во времена далекие, когда иного освещения и не знала, и что тогда была пресостоятельна, ибо брала десятину от огарков, и горе тому, кто отказывался делиться законною добычей. Со старухой и фрейлины спорить опасались...
...правда, те времена давно уж минули, и освещение во дворцах сперва провели газовое, а ныне и вовсе спешно заменяли его электрическим. И оттого власть свою старуха поутратила: свечей ныне закупалось мало, да большею частью сальные, не самого высокого качества, которые доставались прислуге второго, а то и третьего круга. С этих же огарков не дождешься.
Правда, гнать старуху не гнали, платить платили, а еще, сказывали, обращались к ней в иных вопросах, требовавших совета и не просто совета, а порой и помощи сведущего человека.
Старуха одним отказывала.
Другим помогала.
И была тем довольно-таки счастлива, особенно, когда мешочек, который она хранила под пуховой - из кладовых Ее императорского Величества - периной, пополнялся деньгами. Там рублик, там другой... денег у нее, говоря по правде, скопилось изрядно. И пожелай престарелая Калерия отойти от дел, ей бы хватило и на домик в приличном месте, и на безбедную спокойную жизнь, но вот... не отпускал призрак бедности. И страх голода... домик что? Сожгут и не заметят.
Сапогами пройдутся по кружевным салфеточкам.
Переколотят фарфор.
А после и старуху никчемную на улицу выкинут. Было уже все, было. Повторять Калерия не намеревалась, но и отказаться от предложеньица, сулившего ни много, ни мало, а сто целковых за нужную кровь, не сумела. Кому, как не ей, помнившей еще те времена, знать, в ком этой крови хоть капля, да имеется. Она обвела девиц - понабирали дур, потом наплачутся - суровым взглядом и продолжила.
- Суть у нее такая. Любой нелюди человеки противны...
Кто-то охнул.
А собрались на гадания. Она сама-то слушок пустила, что ныне ночь зело подходящая на судьбу гадать, а если у кого копеечка лишняя имеется, то и не только гадать.
Старуха честно раскладывала полированные камушки, читая чужие судьбы. И воск в воду лила, и отшептывала зачарованных, проклятых. После уже, когда разойдется любопытствующее большинство, останутся лишь те, кто помощи просил, она и яйца достанет куриные, с волосом черным внутри. Ох, надобно будет иные способы искать, уж больно слабы глаза стали, тяжко волосья эти совать...
...или вот свечи в черный цвет крашеные.
Цветочки сухие, безобидного свойства, но что мешает сказать, будто бы взяты они с могилок? Девки любят страхи всяческие.
Нитки.
И прочая в чародейском деле нужная мелочевка. Кому венец безбрачия снять, кому кавалера привадить, кому удачи в жизни. Она всякому поможет, платили бы.
...за многое ей уже уплачено. И ни одна не откажется крови на камушек, Келерии данный, капнуть, чародейство скрепляя. Ей же лишь проследить останется, примет ли камень эту кровь, а после, коль нагреется, имечко написать.
Что будет дальше?
Не ее забота. Обо всех болеть сердца не хватит.
И Келерия, подавивши вздох, продолжила, ибо работу свою привыкла выполнять честно:
- А еще она из девок силы тянет... бывало, кого пошлют работать в покои царицыны, так и месяца не проживет, зачахнет. Иная и вовсе сгинет, будто бы ее и не было. Скажут, мол, расчет взяла и отбыла домой, только... кто ж в здравом уме от этакого места откажется?
Она, пусть старая, но памятью обладала отменнейшей, а еще немалым талантом, позволившим устроить свою жизнь весьма недурно. И теперь мешала ложь с правдою, понимая, что так-то разобраться сложно было.
Были девки, которые при комнатах царицыных состояли?
Как есть, были...
Иные болели, не без того. Иные уходили. Одну даже с позором выгнали, ибо забрюхатела от лакея, а царица велела тому дурню на девке жениться и сорок рублей приданого положила. Но об этом вряд ли кто упомнит, а вот что сгинула...
...иные и как есть исчезали. Келерия догадывалась, что не царица тому виной была, а собственная дурость. Кто ж в здравом уме берется черные дела творить? Попались травительницы? Туда им и дорога. Куда, Келерия не знала, да и знать не желала.
- А потому, скажу я так, что нет во дворце страшнее места, чем покои ейные, - она понизила голос, чтоб звучал он презловеще. И свечку прищипнула, ибо в полутьме аккурат страхи и рассказывать.
Кто-то ойкнул...
- Местные-то вам ни слова не скажут... оно и понятно, кому охота туда идти? Небось, своих берегут, а вы так, пришлые... вам, небось, сказывали, что, мол, служить станете хорошо, то и при дворце оставят? - она усмехнулась, обнажая бледные десны и желтые зубы. - Как есть оставят... надо ж кого-то... не может она голодною ходить.
- Ой, мамочки, - тоненький голосок прорезал тишину, добавляя нужное жути.
- А мне-то вас жалко... я-то свой век, почитай, отбыла... а там спросит Боженька, чего я хорошего сделала... - голос стал плаксив. И говорила Калерия тоненько, причитаючи. Из глаз же поползли крупные слезы. - А чего я могу? Старая, слабосильная... ничегошеньки, только упредить вас...
...в кабаке было людно.
Место сие, расположенное близ дворца было довольно-таки приличным, во всяком случае, здесь повывели клопов, да и мышей разогнали. Пол земляной укрыли звонкою сосновою доской, да и оконцами озаботились стеклянными.
И готовили пристойно, хотя и еду простую: хозяин здраво рассудил, что с царскими поварами ему не тягаться, да и предпочитает люд благородного рождения ресторации, народу же попроще милей еда обыкновенная, но сытная и хорошо сготовленная.
Парили репу с травами.
Жарили поросят и перепелов, начиняя их гречой и прочею крупой, закладывая для мягкости и сочности яблоки. Подавали пироги с требухою и зайчатиной. Не чурались ухи белорыбицевой, в которую, еще горячую, хозяин самолично выливал ядреный самогон.
Он и за порядком следил, благо, здоровье позволяло, да и норов его знали, как и то, что со стражею городской пребывал он в наилучших отношениях, а потому смутьяны предпочитали держаться в стороне.
Не нынешним вечером.
На парнишку, которого Кедр Войтютович сперва принял за студентика - эта братия предпочитала места иные, более дешевые и вольные - он внимания не обратил. Взглядом мазнул. Приметил, что место тот занял не самое лучшее, да и заказал бедно, ограничившись тем же взваром и пирогом. Велел подавальщице принести и студня. У самого сын в студиозусах, вечно голодный, вечно бедный, пусть и содержание батюшка ему изрядное выделил, но... молодость, она такая.
Студень студентик съел.
И взвар выпил.
Отер губы розовые девичьи ладонью и огляделся. А там уж сам подсел к купцам, которые в стукалку игрались. Кедр Войтютович еще тогда неладное почуял. Все ж люди серьезные, не вышло бы им беспокойства. Но купцы только спросили чего-то, а студентик возьми и вытащи бумажник, да препухленький, да набитый не бумагою резаной - находились и такие умельцы.
Ишь ты...
Не из бедных, а по виду не скажешь. Тулупчик старенький, давно и пообмялся, и повытерся, прирос к хозяину. Штаны с пузырями, а фрачок и вовсе с чужого плеча будто.
Никак игрок?
Знавал Кедр Войтютович таких, которые за азарту света белого не видывали. Но... его ли дело? Купцы, может, и отберут деньгу, но и в долг не поверят человечку чужому, а стало быть...
...пороли его мало.
Он отвлекся, сперва на кухню, где доходили бычьи ребра на огне открытом. После на конюшни заглянул, убедился, что господские кони обихожены. А то конюший новый, незнакомый, за ним пригляд и пригляд нужен. Прежний воровать овес повадился, за что и был бит головою о коновязь.
...в комнатах наверху тоже порядок присутствовал.
А потому в трактир Кедр Войтютович возвращался со спокойным сердце. И зря, как выяснилось. Вроде ж и отсутствовал он недолго, но...
- И в едином порыве избавимся мы от гнета тирании! - студентик забрался на стол, на котором прежде игра шла. А народец, вроде ж приличного толку, вместо того, чтобы стащить охальника да выкинуть за порог, слушал.
Превнимательно так слушал.
- Ибо сказано, что каждый человек рождается свободным! - голос его звенел, заполняя весь трактир, перекрывая и шорох пламени в камине, и скрип старого стула, на котором раскачивался почтенный Михтюков, купец первой гильдии, с которым Кедр Войтютович пребывал в отношениях наилучших, можно сказать, даже приятельских. - И ограничение свободы этой - есть первейшее преступление против сути человеческой!
В голове загудело.
Кедр Войтютович мотнул головой, от этого мушиного звона избавляясь. Надо же... так гудело на проклятых пустошах, где его, еще улана обыкновенного, ветряной стеною приложило да и скинуло аккурат под копыта собственного жеребца. А тот, даром, что ученый на человека не наступать, прошелся... благо, шлем спас.
Правда, после сказали, что все одно контузило.
И списали с оною контузией.
Но Кедр Войтютович за это дело не больно переживал. Хватило. Навоевался.
- Смуту затеваешь? - поинтересовался он негромко, впрочем, и этот его тихий голос заставлял людей сведущих смолкать. А вот паренек головенкой светлою тряхнул и сказал, руку выпроставши:
- Не смуту! Мы лишь ищем справедливости!
А купцы-то, купцы, людишки с характером, с норовом и разумом - иные в торговле надолго не задерживались - сидят и слушают, что завороженные.
- Какой?
- Править народом должен народ! Избранники его. От каждого сословия, чтобы блюлись интересы всех, - паренек пальцами шевелил и в глаза пялился, только от потуг его гудение в голове крепло, что Кедра Войтютовича изрядно раздражало. - Единоличная власть опасна...
- Чем же?
Он ступал неспешно, крадучись, благо, тело помнило науку, которую постигать пришлось в лесах суровых. Там-то и научился ступать бесшумно, что рысь, и людей выслеживать, и скручивать их, а порой и глушить, ибо встречались и среди смутьянов одаренные.
- Тем, что на того, кто ею владеет, легко воздействовать. Вот взять хотя бы императора. Все уже знают, что слово его ничего не значит. Что всю силу забрала императрица. А она по сути своей нелюдь и...
...паренек и охнуть не успел, как смело его со стола, скрутило. И сила, еще недавно казавшаяся частью тела, вдруг исчезла, а само тело расколола боль.
Тыкал Кедр Войтютович легонько, не желая болтуна крепко покалечить - на это свои умельцы найдутся - однако за годы многие он усвоил одно: редко какой маг с переломанными пальцами чаровать способен. Паренек заскулил, завыл, ногами суча по полу. Кедр Войтютович вздохнул: эх, молоденький совсем... дурноватый... где только понахватался идеек подобных?
Он легонько тюкнул бедолажного о стол головушкою, а после, уже беспамятного, ремнем скрутил да самолично в погреб сволок. Пусть с ним дальше стража беседует, выясняет, откуда эта крамола недобитая вновь полезла. А у Кедра Войтютовича дел еще изрядно.
Гостей успокоить.
Чарочки поднести во извинение. И перемолвится парой словечек с каждым, мысли в верное русло повернуть, убедить, что нет ничего глупее новой смуты искать. Да сделать надобно быстро, пока первичное внушение держится.
Эх, жаль, сам Кедр Войтютович в делах подобных не специалист, но чего сможет, тем поможет...
...а еще сыну отписать. Давно он батюшку не проведывал. Как бы тоже... справедливости не захотелось. Но для такого случаю у Кедра Войтютовича аргумент имелся, крепкий, из турьей вываренной шкуры. И погреб. Как показывала практика, погреб на молодые умы крайне просветляюще действует.