Глава 42

Глава 42

Стрежницкий, выбравшись из постели, в комнате не усидел. И пусть целитель пригрозил, что, коль Стрежницкий не образумится и не побережет себя, он всякую ответственность за здоровье оного с себя снимает, князь лишь отмахнулся.

Какое здоровье?

На кой ляд ему здоровье-то сдалось? В последнее время накатывала престранная тоска, хотелось то ли напиться, то ли подраться с кем, то ли и то, и другое разом, а еще чтобы шлюхи с цыганами вокруг. Но Стрежницкий порывы души сдерживал, крепко подозревая, что, если девицы поведения нетяжелого во дворце сыщутся, то с цыганами тут всяко сложнее.

А драк пустых и вовсе не поймут.

Да и куда ему...

Он вот едва-едва до двери добрел. И то на упрямстве чистом, а добредши, осознал собственную неправоту. Ему бы позвать кого, велеть, чтобы до постели донесли и уложили, укутали одеялом пуховым, поднесли молочка с медом, как матушка когда-то в той, другой жизни, которая ныне если и вспоминалась, то редко и не к месту.

А он сел у стены, головой о нее ударился и глаза закрыл.

Мутило.

Но звать на помощь не позволяла гордость. И главное, глаз дергало так... нехорошо дергало, будто вогнали внутрь штырь раскаленный и он головушку до самого черепа пробил.

- Что? - она появилась, хотя Стрежницкий отчетливо осознавал, что быть того не может и не должно, что все есть бред или, если по-научному, галлюцинация.

- Дурак ты, - сказала галлюцинация и по волосам провела. Прикосновение было таким явным, теплым, что он поневоле за рукой потянулся. - Как есть дурак... я ж тебя любила...

- И потому своим доносила?

Она пожала плечиками: мол, что тут скажешь. Война - дело такое...

...не женское.

А она была женщиной, Марена, прозванная Лисицей. Темный волос. Острое личико. Глаза яркие, что твое небо. Ей непостижимым образом к лицу была и та нелепая одежда, в которую приходилось рядится, и короткие, обрезанные криво, волосы. Она курила сигаретки, не чураясь солдатских самокруток, которые порой набивали лебедою и вовсе пылью. Она смеялась громко, в голос и стреляла, почитай, лучше многих.

Знала тропы там, в Озерном крае.

И вела по ним... выводила... его выводила, а прочих заводила. Хитрая...

- Ты был совсем еще мальчишкой, - вздохнула она, усаживаясь рядом. Поинтересовалась с любопытством: - Сильно болит?

- Изрядно, - с галлюцинациями притворяться нет нужды, они свои, проверенные. И потому Стрежницкий лишь вздохнул.

- Мне тоже больно было, когда ты меня вешал...

- А когда ты моих людей на убой послала?

- Не тебя же...

- И меня бы послала. Просто... чего ждала? Когда я до Вышняты дойду?

- Значит, все-таки с ним встретиться должен был? - нисколько не удивилась галлюцинация. От нее пахло ромашками и лесом, болотом - самую малость. А еще сеном, конским потом и костром. Землею сырой, которая проминалась под конскими копытами и ямины хранила долго, бережливо. - Честно говоря, не надеялись, знали, что ты с городскими связь держишь. Вот нужно было понять, с кем...

- И повесить?

- А как иначе. Война ведь...

- Война. Была, - согласился Стрежницкий, всецело осознавая, насколько это нелепо - разговаривать с мертвою невестой.

- Осталась, - покачала головой та.

- Быть того...

- Глупенький. Некоторые войны не прекращаются...

- Почему ты... ты ведь сама была...

- Кем? - тихо спросила Марена, проведя пальчиками по шее, которую охватывала веревка. - Наивною девочкой, которая хотела переменить мир? Сделать его лучше?

- Убив тех, кто против перемен?

- А хоть бы и так... они ведь тоже не задумались, стоит ли убивать меня... знаешь, мой дом ведь не крестьяне сожгли, а Таровицкий со своими людьми. Их после простили, взяли и простили. И наплевал ваш император на то, сколько они крови пролили... в нашем доме добре гуляли, несколько дней... мне повезло, меня укрыли... я аккурат в отъезде была...

Она была.

Дышала.

И Стрежницкий ощущал тепло ее тела, хотя понимал - оно тоже обманчиво. Это все рана в голове, которая горела и дергала, и тянуло палец в нее сунуть, почесать...

- А вернулась и увидела... даже похоронить не дали по-человечески, - и такой лютой ненавистью пахнуло от слов ее, что Стрежницкий про боль свою позабыл. - Они долго там стояли... слуги царя-батюшки, верные его опричники...

- Не все...

- Быть может... так и я не всех трогала. Я сперва лишь отомстить хотела... мне помогли. Научили. Сделали сильной... знаешь, я ведь не нашла тех самых... старика ублюдочного, который огнем... зато отыскала других.

- Меня?

- Тебя... Шорох... твоим именем детей пугали, а ты... ты оказался таким обыкновенным...

- Извини.

- Ничего... погоди, скоро болеть перестанет. После смерти боли нет.

- Я не умру...

- Умрешь, - сказала Марена, подавая руку. - Все когда-нибудь да умирают... пришел твой черед. Знаешь, единственное, о чем я жалею, так это о том, что сразу тебя не пристрелила...

- Поздно, - Стрежницкий понял, что у него нет больше злости. Ни на нее. Ни на себя. Ни... на мир этот поганый, в котором и влюбиться толком не выходит. Он закрыл глаза, оба, к счастью, веки не пострадали, а когда открыл, то увидел, что сидит вовсе не в комнате.

Как он выбрался в коридор?

Стрежницкий не помнил.

Он потрогал голову, которая все еще болела, но как-то слабо, приглушенно. И зуб дергало, и во рту был пренеприятный сладкий привкус. Он поднял руку, за которую зацепилась атласная ленточка. Та вилась-вилась и... уходила к тонкой девичьей шейку.

Знакомое лицо.

Быть того не может... не может того быть...

...ленточка - не веревка, но шейку обвивала крепко, а мертвая девица улыбалась этак, с ехидцей, будто и вправду ожить собиралась.

- Убили! - закричал кто-то над головой, вызывая новый всплеск боли. - Мамочки родные, убили!

Стрежницкий зажал уши ладонями.

Чтоб тебя... а ведь целитель предупреждал: следует оставаться в постели. Для здоровья оно полезно...

Крик Лизавета услышала и, вместо того, чтобы как подобает девице приличной, запереться в собственных покоях и смиренно дожидаться спасения, она подпрыгнула.

Проверила, на месте ли ножик.

И бросилась вперед.

Благо, долго бежать не пришлось: поворот и вот уже она едва не падает, споткнувшись о мертвую девицу... вернее падает.

И аккурат на девицу.

...не девицу.

И не мертвую. Правда, Лизавета это поняла далеко не сразу и сперва даже рот раскрыла, чтобы заорать, а после закрыла со всею поспешностью. Она поерзала, пытаясь встать, но тело лежало поперек коридора, а Лизавета - поперек тела. И поза была преглупейшая. В уголочке же, сжавшись в комок, сидел жених ее названный и пялился на Лизавету единственным глазом, только навряд ли видел. Уж больно глаз этот затуманенным был. На месте второго зияла черная неприглядного вида дыра, от которой расползались рубцы.

- Убили... - продолжала голосить баба в темной форме дворцовой прислуги.

- Заткнись, - велела Лизавета, прикидывая, как оно будет половчей: переползти через болвана или же на него опереться... как бы не провалился. Лицо-то явно из воска леплено и со всею старательностью, а вот тело, может, деревянное, а может, соломенное, тогда опираться на него никак не можно.

- Ой мамочки...

Лизавету дернули и, приподнявши, поставили на ноги. Юбку поправили, платочек протянули.

- Благодарю, - сказала она князю и почувствовала, как предательски пунцовеют щеки. Лизавета ущипнула себя за руку: в конце концов, тут дело серьезное, а она того и гляди влюбится.

А влюбляться в малоподходящих личностей - это как раз-таки несерьезно.

- Не за что. С вами все в порядке? - вежливо поинтересовался князь, но руку Лизаветину не выпустил, хотя в обморок она падать не собиралась и вообще, смела надеяться, что вела себя предостойнейше.

С другой стороны...

Руки у него теплые. И крепкие. И...

- И что тут произошло? - поинтересовался князь пресветским тоном.

- Убили, - не слишком уверенно ответила женщина, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся молоденькой и несчастной. - Я иду, а туточки она...

- Это болван, - сочла нужным уточнить Лизавета. - С восковым лицом...

Жених вздрогнул.

И попытался встать.

- Сиди уже, герой... - рявкнул князь, и на пол плюхнулась та самая девица, которая стиснула в кулачках передник, должно быть, дабы не разрыдаться. Ее плечики мелко подрагивали, а в широко распахнутых очах стояли слезы.

Еще немного и с нею истерика приключится.

Лизавета подошла, присела рядом и сказала:

- Она не настоящая, - сказала шепотом, но князь кивнул. Он, склонившись над болваном, разглядывал его с немалым интересом.

Девица всхлипнула.

- Должно быть пошутить хотели... порой люди совсем глупые шутки играют, верно?

Девица кивнула. Но фартучек не выпустила. И губа ее оттопыренная не перестала подрагивать, выдавая душевное смятение. Лизавета погладила ледяное запястье.

- В городе музей есть. Там из воска лепят... я сестер водила. Интересно... есть бородатая женщина. И еще двухголовая. Мужчина, у которого только один глаз...

...музей ютился в гостиной одной почтенной вдовы, супруг которой не оставил несчастной ничего, помимо долгов и результатов многолетней своей работы. Он мечтал создать галерею уродств человеческих, и Лизавета была вынуждена признать: получилось у него весьма достоверно. Болваны, обряженные в человеческие одеяния, гляделись живыми, и девочки только охали, ахали и попискивали, а после на два дня было разговоров лишь о жутях увиденных.

- Сходи, - Лизавета поймала растерянный взгляд. - Тебе понравится... а тут... просто кто-то куклу принес...

- Это Марена, - голос Стрежницкого звучал глухо, будто издалека. - Ее звали Мареной... она моей невестой была. И я ее повесил...

...Димитрий испытывал преогромное желание взять Стрежницкого за волосы да и приложить затылочком о стене. Чай каменная, выдюжит. А голова и того паче, в ней, судя по всему, ума вовсе не осталось.

И чего ему не сиделось, спрашивается?

- Бредит, - решительно сказала рыжая девице, которая вновь открыла было рот, чтобы заорать. - Видишь, ранило его... аккурат в глаз.

Девица пальцы прикусила, но орать не решилась.

- Вот и мерещится всякое. Больной очень...

- Больной, - повторила она эхом, и Димитрий, склонившись над нечаянной свидетельницей, заглянул в синие глаза ее, подтверждая:

- Очень больной...

...и силы каплю вложил. Все ж менталист он не особо умелый, однако девица разом успокоилась, что само по себе было хорошо. Вздохнула.

Поднялась.

И спросила:

- Я п-пойду?

- Иди, - разрешил Димитрий, добавляя толику усталости. - Иди, отдохни... переволновалась, небось? Поспать надо. Проснешься и все будет хорошо... ясно?

- А...

- Скажешь, что князь Навойский велел.

Девица завороженно кивнула.

А он перевел взгляд на Лизавету. Та же, перебравшись к Стрежницкому, взяла его за руку - и желание постучать светлою головой последнего о стену стало вовсе невыносимым - и произнесла:

- Ему к целителю надо.

Стрежницкий моргнул.

Потер глазницу и пожаловался:

- Чешется.

- Это потому что живой, - Лизавета шлепнула его по пальцам. - Куда грязными руками?

- Живой... - странным голосом произнес он. - А она нет... как она здесь? Я же ее еще когда...

- Помолчи, - рявкнул Димитрий, переступив через куклу. Стоило заметить, что выполнена была она весьма умела, и в сумраке коридора казалась настоящею. Бледненькое востренькое личико, довольно, следует признать, симпатичное.

Волос короткий, рыжеватый.

Одежда почему-то мужская и не особо чистая, и это наверняка что-то да значит, а что именно - Стрежницкий расскажет. Надо только препроводить куда. И запереть.

Что-то подсказывало, что запереть Стрежницкого следовало бы давно.

Лизавету князь до комнат самолично провел. И дверь приоткрыл. И придержал. И строгим-престрогим голосом заметил:

- Вам не стоит гулять без сопровождения.

- А где его взять? - резонно поинтересовалась Лизавета. Жених-то ее навряд ли к прогулкам расположен. Как-то он слишком уж бледен был и вовсе слаб, того и гляди в мир иной отправится, что с его стороны будет совсем уж неприлично. Лизавета, может статься, с мыслью о замужестве сроднилась почти.

- Нигде, - князь согласился, почему-то не сводя с Лизаветы настороженного взгляда, будто подозревал ее в чем-то недостойном. - Потому вам не стоит гулять.

- Совсем?

- Совсем.

- А... нам к ужину надобно. Оглашение и все такое...

Он задумался.

Вздохнул.

И сказал:

- Ждите. К ужину я вас проведу, а дальше надо будет что-то придумать.

И как-то вот это Лизавете совсем не понравилось. Тетушка не зря говорила, что от мужских придумок женщинам одни беды.

Впрочем, оставшись одна, она поежилась.

Шутка?

Уж больно настоящим чудилось то тело в коридоре. И бледен был Стрежницкий. И женщину он явно узнал. Откуда? И главное, что за оговорка такая? Выйти бы, да... страшно.

И Лизавета, вздохнув, присела.

Взялась за гребень.

Надобно бы Руслану позвать, чтобы косу переплела, а то нехорошо. Скоро и вправду к ужину идти, а она растрепа растрепою... что скажут?