Глава 43

Глава 43

...а скажут, - этот шепот проникал, казалось, сквозь стены, мыши и те примолкли, то ли в страхе, то ли, чтобы людям пугаться не мешало, - будто бы ничего и не было. Вот поглядите.

Девица в мятом платье тоненько всхлипнула, прижимая к груди надкушенный пирожок. С зайчатиною. Пирожок был мягок и горяч, и что с того, что надломлен с краюшку? Ей и такой сойдет. Она шмыгнула носом и приняла кружку травяного отвару, заботливо поднесенную старухой. От кружки пахло не только травами, но старуха сказала:

- Пей, тебе оно надобно. Небось, испереживалась вся...

Заохали иные девки, зашептались, друг дружку локтями подпихивая.

- Про шутку это они удумали, чтоб ты языком не трепалась. Сама-то трогала? - старуха блеснула темными глазами. И девица покачала головой: не трогала.

Как можно?

Она мертвяков с малых лет боялась, а чтоб трогать... или как та, рыжая, из благородных, почитай ползать. Стоило припомнить, и девицу замутило. Она поспешно выхлебала отвар, сдобренный самогоном, и пирожком закусила.

А ведь говорили, что не стоит во дворец лезть.

Нет же... маменька и подруженька ее... мол, устроят... походишь месяцок в прислугах, себя покажешь, глядишь, и оставят. А нет, то рекомендацию дадут, как обещали. Небось, с рекомендацией из дворца в любой дом устроиться можно.

Она и послушала.

Еще и радовалась. Как же... только теперь радость ушла, сменившись страхом. И старуха, чуя его, улыбалась. Черный рот, желтоватые кривые зубы. Нос крюком. Обещала на суженого погадать, нитки судеб связать, и недорого брала, но теперь, глядя на это лицо, хотелось крикмя кричать.

- А... что делать? - шепнул кто-то.

И ведь сама она ни словечка не сказала... шла, думала лишь о том, как притомилась ныне... прилечь не чаяла, а тут старуха... и вот уже на кухне сидят, в комнатушке махонькой, где ненужную утварь держат. Сидят и шепчутся, страхи рассказывая.

- Ничего, - старуха погладила по руке, и прикосновение ее было горячо, что огонь живой. - Что вы сделать можете, бедолажные? Бегите... если силы духу хватит. А то ведь выпьет. Каждую из вас выпьет, никого не оставит... весь род людской изведет под корень, вот посмотрите. Я-то старая, мне чего терять? А вас вот жалко... жалко бедолажных.

Стрежницкого в разум привела пара пощечин и стакан укрепляющей настойки, которую целитель вливал силой и, как почудилось, с немалым удовольствием.

- Я начинаю сомневаться, вправду ли вы хотите выздороветь, - он вытер пальцы тряпицей. - Я просто не знаю, как еще объяснить ваше самоубийственное желание причинить себе вред.

- Я больше не буду, - не слишком искренне пообещал Стрежницкий, но в постель забираться не стал. А целитель не стал настаивать.

Он вытащил склянку с жирной желтоватой, будто топленый подпочренный жир, мазью, которую и принялся втирать в глазницу.

Димитрий отвернулся.

Прошелся по комнате.

А ведь от нее до того коридора шагов двести, если не больше. И назад Стрежницкого пришлось на себе волочь, перепоручивши чудо-куклу заботам своих людей. Опять слухи пойдут...

- Вы понимаете, что ваше нынешнее состояние лишь кажется вам устойчивым? Ваш организм, уж простите за откровенность, - пальцы целителя раздирали рубцы, втирая в них мазь, и Стрежницкий морщился, но терпел, - пребывает в ужасающем состоянии. У вас больное сердце...

- Неправда!

- Больное. Я целитель, я вижу. И нервы шалят. Будь вы дамой, я бы рекомендовал вам покой и нюхательные соли. И еще капли есть презамечательные...

- Соли не хочу.

- Значит, на капли согласны? Чудесно... не знаю, чем вы занимаетесь, но поверьте, от вашего спокойствия зависит ваше выздоровление.

Мазь воняла.

Манипуляции целителя заставляли морщиться и отворачиваться - гляделось со стороны жутко, особенно, когда тонкий палец нырнул в черную глазницу - а дело вызывало вопросы. Главный, зачем? То есть, не лечить, Стрежницкий, пусть и с порченною физией, но в хозяйстве пригодится, однако...

...болвана уложили тут же, на столе, сдвинув в сторону немытую - лакеи, похоже, вовсе страх потеряли - посуду. И Димитрий присел рядом.

Как есть болван.

Но хороший, такие не в каждой лавке встретишь. Надо будет поинтересоваться у Ламановой, не исчезло ли чего из ее хозяйства. Она, помнится, себе особых болванов заказывала, чтоб человеческих очертаний были, мол, на таких видно, как наряды сидят. И поговаривали, будто деланы ее болваны отнюдь не по вымышленным меркам.

Нынешний... Димитрий поднял руку.

Опустил.

- Ваше отравление лишь спровоцировало кризис, который назревал давно. Вы были поразительно беспечны...

Рука держалась.

И главное, даже пальчики сделали такие, которые шевелятся.

Перчатки надели, пусть и ношеные, но из кожи отменного качества. Надо будет поискать, чьи... а вот одежа явно свежая. И мылом дегтярным пахнет.

Димитрий понюхал, убеждаясь, что не ошибся. Как есть пахнет... и шита... перешита. Вон, штаны в поясе черной ниткой прихвачены, чтоб не свалились, а рубаха к ним и вовсе пришита, чтоб не выбилась. Вот ленточка на шее повязана с любовью.

- И если не сейчас, то в ближайшем времени ваше тело отплатило бы вам за подобную беспечность.

- Я понял, - буркнул Стрежницкий.

- Сидите смирно. Ничего вы не поняли. Думаете, я тут только говорить горазд? А я на своем веку навидался... живет вот такой, как вы, живет, горя не знает... а после раз, и остановилось сердечко. Или сосудик в голове лопнул. И бывает, что покойником сделался, а бывает, что вроде и живой, и дышит, да только ни пальчиком пошевелить не способный, ни слова сказать, чтобы внятно. Хотите так?

- Нет.

- Вот и правильно, а потому... капли пейте и я за вами самолично прослежу, раз уж вы князю так дороги. Посидите еще с четверть часа, а после - в постель... и приставлю к вам ученичка своего, пусть приглянет...

- Не надо!

- Надо!

А лицо восковое, и леплено весьма мастерски. Ишь ты, будто портрет настоящий... помнится, обращались как-то с просьбою изготовить членов императорского семейства в восковых фигурах, дабы любой подданный мог лицезреть...

Тому затейнику отказали.

Подданные пусть статуи лицезрят или портреты, которые в каждом присутственном месте положены. А восковые фигуры - сие баловство и едва ли не крамола.

- Это Марена, - сказал Стрежницкий, когда за целителем закрылась дверь. Он воровато огляделся и потрогал-таки глаз.

- По рукам дать? - Димитрий отступил от болвана. Издали девица казалась донельзя натуральной, разве что бледноватой слегка.

- Не надо...

- Рассказывай.

- Да рассказывать нечего особо, - он поморщился и грудь потер, жалуясь. - Вот жил... все нормально было, ничего не болело. А этого послушал, так теперь стариком себя чувствую.

- Не ной.

- Я не ною... я ж тогда... ну, после того, как меня подстрелили и закопали, злым стал. Выбрался. Отрядец сколотил. Начал охотится. Сперва просто так, чтобы за батьку отомстить. Ну и матушка у меня там жила, хотелось, чтобы спокойно, чтобы не добралась до нее никакая мразь. Сам понимаешь, кому война, а кому мать родна... потом уж ко мне шли... под руку мою и вообще... слушок пронесся, что бунтовщиков прижали. Про императора, который вернулся и все такое... тогда уж и на меня вышли. Предложили, или присягаю и служу, или буду дальше смутьяном. Я ж не смутьян. Я даже обрадовался. Выходит, что я не просто так лютовал, а во имя идеи.

Кривоватая усмешка его была уродлива, как и он сам. Лицо, рассеченное, перекошенное, с черным пятном выбитого глаза прежним не станет.

- Тогда-то нам и сказали, куда выдвигаться и чего делать. В общем-то ничего нового. Охотились. Вырезали патрули бунтовщиков, когда и целые отряды. Шли лесами. Грабили обозы. Устраивали налеты, когда было куда... кого вешали, кого топили. Рутина.

Стрежницкий прикрыл глаза. Из-под века поползла желтая ниточка то ли гноя, то ли зелья целительского. А и вправду, ему бы покоя, но нет... молодым гляделся, спроси - никто и не даст больше тридцати лет, как и прочим, кого той войной опалило.

- Я уже и сказать не могу, как и когда она к нам прибилась. То ли подобрал кто, то ли сама пришла. Она была... своя? Пожалуй, что... никому и в голову не пришло проверять. Появилась и появилась... Лисица... это она так себя назвала.

Лиса.

Лисавета.

Рыжая с любопытным носом, которая сидит, но усидит ли? И надобно послать кого, чтобы приглядел. А еще... императрица не откажет, и лучше, если сие от нее будет исходить.

Нельзя оставлять конкурсанток без присмотра.

- Знаешь... я тогда влюбился. То есть, до войны еще я вроде бы как в дочку соседа нашего влюбленный был. И даже дважды потанцевать успел с нею... их поместье сожгли, а ее... мне было за кого мстить.

...пусть подготовят фрейлинские покои, которые старые и закрытые. Ничего, что там обои слегка повыцвели, переживут. Главное, что жить девицам придется вместе, будут приглядывать друг за другом.

- И я замерз будто... едешь куда-то... бьешься... когда бьешься - еще живой, а после опять все одно. Что ешь? Где спишь? С кем ты и вообще... она сама ко мне пришла. И заговорила. Про звезды стала рассказывать, про отца. У них в поместье эта... обсерватория была.

Надо же.

А вот это любопытно. Не самое простое увлечение, если подумать.

- Она все созвездия знала. Меня учила. Мы... не подумай, что сразу спать стали. Я бы вообще, наверное, не решился, когда б сама не пришла. А потом еще сказала, что на войне все иначе. Ее правда. Я вдруг ожил и понял, насколько зазря тратил время... влюбился, да... по-настоящему. А может, просто иначе?

...и приставить нянек из числа матушкиных доверенных.

Только тоже повод нужен, а то подымут вой о недоверии... и с самого начала надобно было. Так нет, решили скандалов избежать.

- Полгода... весна. Я ей кольцо подарил. Она согласилась... помню, счастливый был... подумал, что, как церквушку с живым священником встречу, так и поженимся сразу. Только вот наши разъезды стали в засады попадать частенько. А одного раза так и вовсе полную сотню вырезали. Я ж вместе всех не держал, неудобно, когда в одном месте много народу, разом обрастать начинают барахлишком, жирком. И вот уже не вояки, а так, сброд поместный... разделил на сотни. В каждой голову назначил... да в общем... оно, конечно, могло быть, что и навел кто, только...

Стрежницкий приподнялся.

- Куда?!

- Лечь хочу... что? Я старик древний... вот помираю, можно сказать.

- Помирать тебе дозволения не было.

- А я самовольно, - голос его стал брюзглив, будто и вправду состарился он вдруг и разом. - Я магов ставил. Я сам тропы вел, а после путал их. Болота везде, топкие, злые... там без проводника не пройдешь, а уж когда оно заморочено, то и проводник не поможет. Не могли они до стоянки добраться, понимаешь?

На кровать он лег, поерзал и глаза закрыл.

- Уже помираешь?

- Готовлюсь.

- Тогда не отвлекаю...

- Я сразу понял, что из своих кто-то навел, да не просто навел, а дорогу открыл, провел ею... там же след в след местами надо было...

- Она?

- Сказала, что хотела меня подтолкнуть к решительным действиям... что велено ей было, а то мы сидели, ждали... надеялась, что сорвусь от злости, кинусь мстить, там-то и повяжут... правда, думаю, что солгала, паскуда. Если б я нужен был, к нашему стойбищу и привела бы... а так... ослабляла потихоньку. Люди ж не трава, на ветках не растут...

- Как вычислил?

- Да... по дурости. По ревности, вернее... кто-то из малых ляпнул, что я от этой паскуды голову вовсе потерял, а она в деревне с полюбовником милуется. Я этому идиоту все ребра переломал, только... слово - не воробей. Она и вправду исчезала. В деревню, да, не скрывала... мол, у нее там родственники... сестрица двоюродная с дитем. В лагерь не заберешь, куда детям на болота, когда и взрослые не выдерживали. Вот и возила им, что могла... я как-то напросился, так познакомила. Сестрица обыкновенная, а дите... как дите, младенчик совсем... я и успокоился, пока этот... засели его слова в голове.

Стрежницкий опять поерзал.

- Не помирается?

- Кровать жестковата.

- Прикажу - перину заменят.

- И пахнет нехорошо...

- Это мазь.

- Вот почему у целителей или гадость редкостная, или воняет?

- А кто ж знает-то, - Димитрий, как и полагается скорбному родственнику - ладно, пусть не совсем родственнику, но лицу определенно имеющему интерес в происходящем - устроился в креслице. И рученьки сложил. - Не умеют они по-другому.

- В общем... начало крутиться... еды она с собой носит, денег берет... но сестрице ли? И только ли ей? Я и уговаривал себя верить, и не мог... тем паче, она со мною ездить перестала. Как я в разъезд, так она в деревню. Сперва-то я даже радовался, что не заденем. Поставил людишек своих приглядывать. Не за ней, само собой, за деревенькой этой. Большие Гнили называлась... чтоб не пожгли и вообще... хотя на редкость поганое, глухое место. Ее отыскать средь болот надо было постараться. Так вот... сказал ей, что ухожу деньков на семь... что надобно на другой край выбраться, встретиться... тут-то она и начала со мною проситься... мол, засиделась и все такое... ластиться, спрашивать, с кем встречаюсь и когда...

- А ты?

- А я... я и глянул на нее... другим взглядом, знаешь? Просто почуял, что уже и сам взять ее хочу...

- Менталистка?

- Еще какая... прямого внушения береглась, понимала, что и у меня кровь хорошая, амулеты тоже не самого дрянного свойства. Если б я спокойный был, то и не заметил, а когда нервы, что огонь... сам понимаешь.

Да уж, хуже нет, чем воздействовать на человека, который в беспокойстве пребывает. И прямым-то нажимом не всегда заломать выходит, не говоря уже о слабом мягком влиянии. Этакое скатиться, что вода с гусиных перьев.

- А она, знай, плетет себе... и такое спокойствие вдруг на душе наступило. Она шепчет, что там, на другом берегу, точно деревня есть, которая с храмом, что и священник быть должен, что поженимся. А если и не будет, то достаточно старшего по званию попросить. Мол, он право имеет связать двух влюбленных.

Больно ему было, видать, и боль эта не откипела, не отгорела, если кривится да за сердце свое хватается. Должно быть, после этакого предательства Стрежницкий и переменился окончательно, переставши в женщинах людей видеть, потому и с легкостью соглашался на дела, которые иные полагали бесчестьем.

Димитрий вздохнул.

Придется ходатайствовать, чтобы отпустили его. Только куда он, к работе привыкший, что старый гончак к звуку трубы, денется? Запьет и сдохнет от тоски?

- И главное, я будто бы... знаешь, такое вот ощущение, что пополам разломило. Одна моя часть радовалась, а другая... прозрела, не иначе?

Вот и результат несвоевременного вмешательства.

- Я увидел вдруг, как она на меня смотрит. Этак, снисходительно и с легкою брезгливостью. И еще с раздражением, небось, полагала, что я сразу подчиниться должен. И бешенство меня накрыло такое, что и сказать страшно. Помню, взял ее за шею и тряхнул... те люди... я ж их знал. Они ж не просто так... я своих берег, никогда не кидал в бой без особой нужды. И мы годами вместе шли... но тогда... понимаешь, если б она заплакала или стала говорить что... мол, ошибся, попутал... она бы могла вывернуться. Я ж с бабами не воевал... и своим обижать сильно не велел. Нет, лгать не стану, мои люди не монахи, всякого бывало, и насильничали, и грабили. Убивали порой... чаще сослепу, но чтоб измываться, как иные, того не было...

...может, в монастырь его какой отправить, на послушание?

Святозару вон помогло изрядно, глядишь и Стрежницкий душой прозреет, проникнется светом Божьим да и простит себя, давешнего.

- А она зашипела и с ножом отбиваться. Мои-то люди ученые, мигом скрутили. Вот тут-то ее и прорвало... много о себе услышал.

И сомнительно, чтобы среди многого этого была хотя бы толика приятности.

- Вот я и велел ее вздернуть... погорячился, конечно, надо было бы переправить все ж Вышняте, пусть бы разбирались. Мне так и сказали после, мол, погорячился...

Он вздохнул и глаза открыл.

- Это верно... - Димитрий поднялся и подошел к кукле. Стало быть, не первая попавшаяся девица... стало быть, специально для Стрежницкого готовили. Надо будет велеть, чтобы мастера отыскали. Навряд ли подобных умельцев много... хотя... в Университете вон целое отделение юных живописцев со скульпторами вместе. Поднеси такому карточку, а с нею и десяток золотых, глядишь, и расстараются, вопросов лишних не задавая.

Вот пусть со скульпторов и начнут.

И дуэль эта... она и вправду неслучайна. Но... почему? Что в Стрежницком такого... или...

- Девку твою кто с ветки снимал?

Он задумался и плечом так дернул, признался:

- Я.

- Мертвая была?

- Мертвая.

- Точно?

Он губу пожевал.

- Два дня висела... ей вороны глаза выклевали.

То есть, ожить вряд ли смогла. Но вот...

- Как, говоришь, звали-то?