Глава 20

Этот дом и раньше не был образцом радости и уюта, но раньше рядом с ним были какие-никакие соседи. И дорога к нему вела от Трёшки если не хорошая, то вполне терпимая. Зимой её даже чистили несколько раз в неделю, чтобы обитатели дома не чувствовали себя отрезанными от остального мира. А они все равно чувствовали! Ей ли этого не знать! Ей ли этого не помнить!

Два этажа. Серые стены, некогда выкрашенные в блеклый зеленый цвет, который облез, кажется, почти мгновенно, оставив после себя унылые бурые разводы, отчего казалось, что на дом наброшена маскировочная сетка. Для надежности, для пущего укрытия от остальных. Узкие, похожие на бойницы окна и раньше, несмотря на все старания обитателей, не выглядели приветливыми, а теперь и вовсе ввалились, затянулись серыми бельмами криво прибитых досок. Сердце заныло ещё на подступах к этой юдоли печали.

Нет, не так! Раньше дом был другим! Ю могла его ненавидеть, могла сбегать из него, могла с мстительным остервенением разрисовывать его унылые стены дурацкими граффити, а потом в наказание драить до зеркального блеска все окна на первом этаже. Дом и раньше был мрачным и неприветливым, но раньше он был живым и не походил на остов выброшенного на скалы корабля!

Пронзительно заскрипела висящая на одной петле створка ворот. Вторая исчезла, как и часть бетонного забора, который когда-то заменял обитателям дома крепостной вал. Сейчас ворота этой крепости были распахнуты, а сама крепость тонула в зарослях крапивы и чертополоха.

Сердце уже не просто заныло, а с размаху врезалось в ребра, вышибая из глаз злые слезы. Ю сцепила зубы, пнула ногой куст лопуха и с мрачной решимостью подумала, что дорогу к дому придется прорубать если не мачете, то уж точно лисьим ножом.

Не пришлось ничего прорубать. Настороженную, почти погостную тишину вдруг нарушил мощный механический рёв. Ю вздрогнула от неожиданности, а потом улыбнулась. Как она могла забыть этот звук?! Как могла забыть ту ненависть, которую испытывала, когда слышала его ранним субботним утром, когда сон самый сладкий и самый хрупкий?!

Где-то в самой глубине заброшенной крепости работала бензиновая газонокосилка, вестник того, что цивилизация ещё не совсем покинула это мрачное место.

И почти тут же в зарослях чертополоха отыскалась тропинка. Ю вздохнула. Ещё можно было повернуть назад, уйти, сделать вид, что ничего не было. Её поймут. А если не поймут, то уж точно простят. Но что потом? Как она будет с этим жить?

Дорогу к главному входу Ю нашла бы с закрытыми глазами, но все равно предпочла ориентироваться на рёв газонокосилки, ухватилась за него, как за нить Ариадны, и шла, превозмогая все растущее желание повернуть обратно.

Дом, который со стороны дороги казался унылым гигантский кирпичом, на самом деле имел П-образную форму. Раньше вся жизнь кипела в самом центре этой огромной буквы «П». Линейки, построения и те музыкальные недоразумения, которые администрация называла дискотеками. Раньше там было хорошо и уютно. Раньше там были скамейки, клумбы и кусты. Скамейки нужно было красить, клумбы постоянно полоть, а кусты стричь, но их чуть причудливая, чуть хаотичная компоновка создавала то, что сейчас назвали бы ландшафтным дизайном. Там, у одной из ног этой огромной буквы «П», имелся даже крошечный прудик с такой же крошечной беседкой на манер китайской пагоды. В пруду с весны и почти до самых холодов жили бестолковые и вечно голодные золотые рыбки. Сколько спертых со столовки батонов Ю им скормила, уже и не припомнить! На зиму рыбок вылавливали из пруда и переселяли в большой аквариум, который стоял в кабинете директрисы Доротеи Аркадьевны вдали от досужих глаз и вороватых рук.

Рёв газонокосилки оборвался так внезапно, что тишина врезала по ушам, словно ударная волна, выдернула Ю из воспоминаний, вернула в реальность.

…От скамеек остались лишь чугунные остовы, кусты превратились в деревья, а от клумб и вовсе ничего не осталось. Впрочем, как и от прудика. Бетон центральной площадки для «мероприятий» растрескался и порос травой. Но здесь всё ещё теплилась жизнь. Пусть не та, которую помнила Ю, пусть лишь её жалкое подобие, но всё же…

– Алексей, чего стоим?! Кого ждём?!

Этот голос, громкий, хриплый и требовательный, Ю не забыла бы даже, если бы захотела. Сердце перестало выламывать ребра и затаилось.

– Так выдохся, Доротея Аркадьевна! Без передыху тут с самого утречка! Без дозаправки!

А этот голос Ю не знала, как и худосочного, просмолённого на солнце мужичка, воровато скручивающего пробку с бутылки, внутри которой плескалась какая-то бурая жидкость.

– Потом! – рявкнула Доротея Аркадьевна. Рявкнула и притопнула ногой. – Отдыхать будешь, когда выкосишь мне тут все!

Она стояла спиной к Ю, и Ю вдруг показалось, что ничего на самом деле не изменилось, что дом не умер, а лишь применил какую-то мудреную маскировку, коль уж Дора, Доротея Аркадьевна здесь. Коль уж она все та же. Почти та же…

Высокая, метр восемьдесят – не меньше! Худая, но не болезненной, а жилистой худобой. С коротким ежиком волос, в котором, пожалуй, прибавилось седины. В строгом костюме и туфлях на удобном каблуке, с чёрной тростью в правой руке и неизменной сигаретой в левой. Цивилизации могли исчезнуть, мир разрушиться, но Доротея Аркадьевна умудрялась оставаться незыблемой, даже стоя на руинах своего королевства.

А потом она сказала, не оборачиваясь:

– Ну, долго будешь так стоять?

Ю не сразу поняла, что обращается Дора не к мужичку, а к ней. Позабыла эту её уникальную способность чуять тех, кто подкрадывался сзади. Подходил. Ю не подкрадывалась, просто ходила тихо. Ещё с детства.

– Здравствуйте, Доротея Аркадьевна, – сказала Ю. Тихо сказала. При Доре повышать голос не смел никто из них. Даже не пытался.

– Здравствуй, Юлия.

Она обернулась, посмотрела на Ю через плечо. А вот лицо, пожалуй, изменилось. Постарело. Нет, не постарело, а как-то… законсервировалось, сделалось таким… вне возраста. Красотой Дора Аркадьевна никогда не отличалась. Красотой нет, а вот стать у неё имелась. Такая… одновременно военная и аристократическая. На узком лице выделялось все. И холодные, льдистого цвета глаза, и длинный, с горбинкой нос, и очерченный кроваво-красной помадой рот, и крупные зубы. Дора улыбнулась, и улыбка её почудилась Ю оскалом. Этакий привет из травмированного детства, не иначе. Дора, конечно, та ещё мымра, но чтобы оскал…

– Видишь, что творится? Во что всё превратилось?

Дора взмахнула тростью. Тростью она владела виртуозно, как шаолиньский монах посохом. Одним лишь взмахом выбивала сигареты из пальцев у пацанов. А было дело и изо рта. Вот у Ю как-то выбила из руки бутылку пива, а потом заставила собирать осколки, все до единого. Чтобы неповадно было.

На сей раз трость не несла беды, а указывала на окружающее их запустение. И говорила Дора так, словно они с Ю в последний раз виделись не семь лет назад, а на прошлой неделе, словно не было того разговора. Словно ничего не было…

– Вижу, – сказала Ю смиренно.

Если она и боялась кого-то в этой жизни, то только Дору, Доротею Аркадьевну. Или не боялась, а… благоговела?

– Вот! – Дора резким движением воткнула трость в землю. Как шпагу. – Безобразие! А этот сатрап отказывается работать без дозаправки. – Она с брезгливостью посмотрела на бутылку в руке сатрапа.

– Так никто ж не думал, что тут такое! – Мужичок сделал быстрый и опасливый глоток из бутылки, а потом снова взялся за косилку. – Тут, Доротея Аркадьевна, бульдозер нужен, а не вот эта пукалка!

– Значит, будет бульдозер, – сказала Дора задумчиво, а потом поморщилась, когда сатрап включил косилку. – Пойдем! – сказала, не глядя на Ю. – Слишком много шума. Слишком мало толку.

И, не дожидаясь Ю, направилась в ту сторону, где когда-то, в прошлой жизни, был прудик с золотыми рыбками, а сейчас возвышался поросший бурьяном холм. Как могила…

Там, чуть в стороне от этого холма, стоял сияющий УАЗ «Патриот». Ю едва заметно усмехнулась. Дора всегда любила порядок и масштаб. Представить её на какой-нибудь мелкой дамской машинке было невозможно. Да и как разъезжать на дамской машинке по здешним дорогам?

Рёв газонокосилки стал почти терпимым. Дора, шагавшая решительным шагом, резко остановилась, сверху вниз уставилась на Ю. Ю напряглась, сгруппировалась. Выдержать взгляд Доротеи Аркадьевны удавалось далеко не всем в доме. Вот ей удавалось всего пару раз. В той, прошлой жизни.

В той удавалось, а в этой что-то пошло не так… Ю уставилась в землю.

– Есть хочешь? – спросила Дора, прикуривая новую сигарету.

– Не особо. – Дышать стало чуть легче, но не до конца.

– А придется! – Каким-то хулиганским движением Дора поддернула юбку, до середины обнажая крепкие бедра. Одно бедро было чуть менее крепким, и чуть менее мускулистым. Последствие какой-то старой травмы. Какой, не знал никто в доме. – Залезай в машину! – Велела она, взбираясь на подножку «Патриота».

Ю послушно плюхнулась на пассажирское сидение.

– Пристегнись!

Сама Дора пристегиваться не стала, зашвырнула трость на заднее сидение, едва не черкнув набалдашником Ю по щеке. Увернуться получилось в последнюю секунду. Или это тот же трюк, что и с пивной бутылкой? Для острастки, так сказать.

Она не стала спрашивать, куда они едут. Дору было бесполезно спрашивать, нужно было лишь подчиняться и слушаться. Однажды Ю ослушалась…

– К деду приезжала? – Дора рулила одной рукой, второй держала сигарету.

– Да. – Ю кивнула.

– Это он тебя сюда?

– Нет, сама.

– Сама, значит. Ну, сама, так сама. Могла ведь и не застать. Дом расформировали почти сразу, семь лет назад.

Значит, расформировали. Он дышал на ладан ещё в те времена, когда Ю считала его своим… убежищем. Недостаток финансирования, нерентабельность… Хотя, какая может быть рентабельность у приюта? Что они могли производить, кроме неприятностей?

– А… вы? – спросила она осторожно.

– А что я? – Дора пожала плечами. – Я осталась. Думала, присмотрю. Но сама видишь. Разграбили, разнесли всё, что можно было разграбить и разнести. Первый год я лично платила сторожу, а потом поняла, что сторож и сам тот ещё мародер. – Она брезгливо поморщилась и сказала: – Измельчал народец.

– А сейчас?

– А сейчас всё меняется. – Дора бросила на неё быстрый взгляд.

– В лучшую сторону?

– Не знаю. Меняется.

Дора не хотела говорить о переменах, а Ю хотелось думать, что перемены эти к лучшему, коль уж дело дошло до покоса травы на территории.

– Деда видела?

Больше Дора на неё не смотрела, с мрачной сосредоточенностью курила свою тонкую коричневую сигаретку, от которой в салоне «Патриота» вкусно пахло вишней. Эти сигареты и этот вишневый запах были настолько притягательны, что однажды, ещё в детстве, Ю решилась на воровство. Она прокралась в кабинет Доры и стырила почти полную пачку, а потом со смешанным чувством упоения, вины и отвращения выкуривала по сигарете в день. В этот момент она чувствовала себя… Кем? Наверное, Доротеей.

– Нет. – Ю мотнула головой, прогоняя воспоминания. – Ушёл в тайгу.

– Ожидаемо. – Дора кивнула.

– А вы? – спросила Ю осторожно.

– Что – я? – Дора лихо выкрутила руль, объезжая гигантскую выбоину на дороге.

– Видели?

– Видела. – Дора кивнула. – Зимой заходил с этими своими… вервольфами.

Она всегда называла безымянных псов то вервольфами, то волкалаками, то и вовсе вурдалаками. Хотя, причем тут вурдалаки? Наверное, для красного словца.

– И как он?

Не нужно было спрашивать, нарываться на отповедь. Но она спросила и нарвалась. Только не на отповедь, а сразу на отлуп.

– Так спросила бы у него самого! – Алые губы Доры сжали сигарету, сминая фильтр.

– Я хотела. – Ю помолчала. – Вот сейчас хотела.

С Дорой она чувствовала себя одновременно легко и невыносимо. Так уж у них повелось. С детства.

– Ну, значит, не особо хотела. – Дора пожала плечами. – Раз не дождалась.

– Он мог уйти в тайгу на недели. – Слабая попытка оправдаться. Слабая и какая-то детская.

– Ты не знаешь тайгу? – Глаза Доры превратились в узкие щёлки.

Захотелось выйти, выпрыгнуть из машины на ходу, чтобы не отвечать на неудобные вопросы. Впрочем, ничего нового, именно так она поступала всю свою жизнь: уходила от неудобных вопросов и от ответственности. Рука сама потянулась к дверце.

– Сидеть! – Рявкнула Дора и снова вывернула руль, на сей раз в противоположную сторону.

Ю швырнуло сначала влево, потом вправо, ремень безопасности впился в шею, а она вцепилась в ремень.

Как же хорошо знала её эта женщина! Возможно, лучше, чем кто бы то ни было. Возможно, даже лучше, чем сама Ю.

Впереди замаячили покосившиеся, вросшие в землю по самые окна бараки Трёшки. Тлен и запустение… И белье, сохнущее на веревках, как единственный признак того, что жизнь ещё теплится в этих развалюхах. Не течёт, не бурлит, а тлеет крошечный огоньком. «Патриот» свернул налево, не въезжая в Трёшку, и Ю вздохнула с облегчением. Она не хотела ни видеть, ни быть частью той жизни, от которой сбежала семь лет назад. Даже сейчас, когда её нынешняя жизнь едва ли не более безысходная, она не хотела видеть вот это всё.

Чтобы не видеть, Ю закрыла глаза, зажмурилась, сжала кулаки, перестала дышать. Все, она в домике, не трогайте её…

– Голодная? – Громкий голос Доры с легкостью проломил стены её домика.

– Что? – спросила Ю, открывая глаза.

– Ела что-то? – Дора окинула её скептическим взглядом.

– Ела… Что-то…

– Значит, голодная. – Дора кивнула с каким-то мрачным удовлетворением и закурила следующую сигарету.

Дальше ехали в полном молчании, и молчание это не радовало. Зря она приехала, зря сунулась, разворошила тайник с воспоминаниями, расковыряла рану. Дура!

Дом Доры стоял наособицу за высоченным забором. От кого она защищалась? От диких зверей? Или от обитателей Трешки, которые иногда были страшнее зверей?

– Сиди! – велела Дора.

Сама она выбралась из-за руля и решительным шагом направилась к воротам. Её хромота сейчас была заметнее, чем там, на руинах приюта. И тростью она не размахивала, а использовала по прямому назначению. Едва слышно скрипнули ворота, а Ю подумала, что никогда раньше не была у Доры дома. Мало того, она даже не знала, где та живет, и тот факт, что они встретились на руинах приюта, сейчас воспринимался если не как чудо, то как проведение. Надо же, приюта больше нет…

– Заруливай! – Дора приглашающе махнула тростью, и Ю перебралась на водительское сидение.

За высоким забором масштаб заканчивался. Дом Доры был маленький. Он никак не вязался с её образом, он диссонировал. Или нет?

Ю присмотрелась и увидела то, что не увидела сразу. Крошечный прудик и похожая на пагоду деревянная беседка были почти точной копией тех, похороненных под толстым слоем земли возле руин приюта. И кусты перед домом пострижены с математической точностью. И окна в доме сияли в солнечных лучах. У Доры был настоящий пунктик, касавшийся чистоты окон. Она называла это ясным взглядом на мир. Поэтому окна в приюте мылись с пугающей регулярностью, часто безо всякой надобности. И обязательно после каждого дождя. А ещё после малейшей провинности. Мрак и ужас!

Как же Ю это ненавидела! Каждая вторая провинность была её, не было в приюте ни одного окна, которое бы она не вымыла раз по сто.

А дом был простой. Серый кирпич, черепичная крыша с протыкающим небо дымоходом. Крыльцо на три ступеньки. Скучная металлическая дверь. Если бы не прудик, беседка-пагода и кусты, дом казался бы не домом, а конторой. Определенно, кусты, беседка и прудик спасали ситуацию.

Ю остановила «Патриот» на бетонной площадке, мини-версии приютского плаца, и выбралась из салона. Дора уже открыла дверь и сейчас стояла в темном проеме, опершись на трость, глядя на Ю одновременно выжидательно и нетерпеливо.

Стало страшно. Это был совершенно иррациональный, ни к чему конкретно не привязанный страх, словно бы Ю готовилась стать персонажем сказки про Гензеля и Гретель, войти в пряничный домик и дать бой страшной ведьме.

– Ну? – сказала Дора, и в голосе её послышалось привычное раздражение.

Ю сделала глубокий вдох и направилась к крыльцу.

Внутри дом казался больше. Больше, светлее и уютнее.

– Разуйся, – велела Дора и, сбросив у порога свои туфли, прошлепала вглубь дома босиком.

Ю сняла кроссовки, двинула следом.

– Санузел слева, – услышала она голос Доры, а потом почти сразу же загремела какая-то посуда. – Руки помой!

Первое, чему их учили, это гигиене. Мыть руки перед едой. Мыть руки после уборной. Чистить зубы два раза в день. Мыть волосы каждую неделю, а не раз в месяц. Регулярно менять белье и следить за чистотой одежды. Эта наука казалась маленькой Ю бесполезной. Она упрямилась, огрызалась, отказывалась заходить в душ, теряла зубные щетки, выбрасывала носки. Да много чего она делала по молодости и глупости…

Дору она нашла на кухне. Просторной и светлой, с выходом на такую же просторную и светлую террасу, которую не было видно от ворот.

– Помыла? – спросила Дора, с сосредоточенным видом изучая содержимое холодильника.

– А куда ж я денусь? – Ю аккуратно присела к столу. В присутствии Доры она до сих пор робела. Сила привычки, не иначе.

– Есть котлеты и тушёная картошка, – сказала Дора, вытаскивая из холодильника два пластиковых контейнера. – Все вчерашнее. Надеюсь, с твоим аппетитом ничего не случилось?

С аппетитом у Ю всегда был полный порядок! Вот уж чего у неё не отнять! И сейчас от вида контейнеров в животе заурчало. Дора удовлетворенно хмыкнула, сказала:

– Поедим на террасе. В доме я не курю.

Через пару минут они уже сидели за массивным, сделанным из лиственницы столом. Ю ела, Дора курила и молчала.

Когда я ем, я глух и нем. Это тоже из детства, выползло из закоулков памяти, загорелось с яркостью транспаранта. Ну и хорошо! Ей не очень-то и хотелось разговаривать. Не сейчас. Пусть будет передышка.

Дора заговорила, когда поставила на стол две чашки крепчайшего кофе и коробку шоколадных конфет.

– Ты попрощаться? – спросила она, делая маленький, деликатный глоток.

Наверное… Тогда вот не попрощалась, может, сейчас получится.

– Ты в беде? – Дора всегда умела задавать неудобные вопросы. Неудобные и поразительно точные.

– Не знаю. – Ю пожала плечами. – Наверное. А вы как?

– А я в хлопотах. – Дора едва заметно усмехнулась, но взгляд её остался настороженно-внимательным. – Попробую восстановить.

– Дом?

Их с раннего детства приучали называть приют домом, как будто это меняло суть. Или меняло?

– Дом. Негосударственная программа. Частные пожертвования. Если получится.

Приют на частные пожертвования? Утопия какая-то! Оно-то и на государственные деньги не особо хорошо получалось. Наверное, только благодаря Доре всё и продержалось так долго. А сколько на самом деле продержалось? Ю прикрыла глаза, и перед внутренним взором всплыла выложенная красным кирпичом надпись «1983 год». Эти чуть кривоватые цифры красовались на фронтоне дома и на стене хозяйственного блока. Давняя, получается, история. А Доре сколько?

Она никогда не задавалась этим вопросом, а теперь вот задумалась. По всему выходило, что Доре уже хорошо за шестьдесят, просто энергичность и стать не позволяли считать её возраст доподлинно, не позволяли назвать её даже пожилой, не то что старой. Дора была такой всегда, столько, сколько Ю её помнила. Ничего не изменилось.

– А шансы есть? – Разговор нужно поддерживать, как огонь в очаге, и Ю поддерживала, как могла.

– На восстановление? – Дора чуть нахмурилась, а потом усмехнулась: – Шансы есть всегда. С бумагами и разрешениями разберусь. Остались связи в министерстве.

Оказывается, у неё были связи. Оказывается, в самом министерстве. А почему бы и нет! Как без связей мог столько лет продержаться их никому не нужный, бесполезный дом?! Детский дом сам по себе не может быть рентабельным заведением, а что уж говорить про детский дом для детей с особенностями, социально запущенных детей? Таких, как Ю. Таких, как… Нет, не нужно про это вспоминать. Она пришла сюда не вспоминать. Она пришла…

– Спасибо, – сказала Ю и одним махом, как водку, допила кофе.

– Пожалуйста.

Дора смотрела на неё все с тем же внимательным прищуром. Ждала продолжения? Или извинения?

– Я не за еду. – Слова давались с трудом, вырывались из глотки и тут же падали булыжниками на самодельный стол, оставляя на нем вмятины.

– Я понимаю.

Конечно, понимает! Она всегда все понимала. Вот только Ю была идиоткой.

– А денег много надо? – Ну, поблагодарила, теперь можно поговорить и на нейтральные темы.

– Много. Нашелся инвестор. Для начала реконструкции хватит, а там придётся крутиться.

Крутиться Доре не привыкать. Теперь Ю это очень хорошо понимала. И про деньги, которых вечно не хватает, тоже понимала. И вообще…

– Я извиниться… Мне нужно…

У неё никогда не краснели ни щеки, ни уши. Ни от нагрузки, ни от волнения, ни от стыда. А теперь вот вспыхнули, полыхнули так, что пришлось зажать лицо руками.

– Извиняйся. – Голос Доры звучал ровно. В нем не было ни поощрения, ни осуждения – лишь терпеливое ожидание.

– Это была я… Доротея Аркадьевна…

Слова больше не были камнями. Слова превратились в шары из колючей проволоки. Они царапали горло, выталкивать их приходилось силой.

– Я знаю. – Дора закурила новую сигарету. Аромат вишни чуть успокоил, ослабил боль в горле.

– Глупо сейчас говорить, но тогда казалось, что мне они нужнее. – Колючая проволока расплавилась, опаляя жаром уже не только горло, но и все внутренности. – Что у вас и так есть, а мне без них не выжить. Понимаете?

– Они тебе помогли? – спросила Дора, разглядывая свои коротко обрезанные ногти.

– Помогли.

Точно помогли. Даром, что тридцать сребреников счастья никому принести не могут. Ей вот не принесли, но помогли, дали возможность продержаться первое время в городе, освоиться, не сдохнуть с голоду. Нет, про голод – это самообман! От голода бы Ю не сдохла нигде и ни при каких обстоятельствах. Если бы не заработала, так украла бы.

Украла… Вот она и украла… Знала, что Дора держит деньги в сейфе, подсмотрела код, когда надраивала те чертовы окна. Нет, тогда она ничего такого не помышляла, но зарубку сделала. Продержалась почти год, пальцем ничего не тронула. Но, когда решение уходить вызрело в ней, как нарыв, и грозило прорваться в любой момент, не выдержала – украла.

Там, в сейфе, было сто пятьдесят три тысячи. Огромная сумма, почти нереальная. Ю бы не взяла. Или взяла только часть, но… но ей больше были не рады в доме. Дом перестал быть домом и превратился для неё в тюрьму, в которой Ю чувствовала себя заключенной, без вины осужденной. Ведь на самом деле без вины. Почти…

Ей управляло отчаяние. А ещё злость. И вера в то, что она вернет. Пусть не в ближайшее время, но как можно скорее. Заработает и вернет все до последней копеечки.

Прошло семь лет. Сколько там накапало процентов? Есть ли ей прощение? Можно ли такое вообще простить?

– Хорошо раз так. – Дора кивнула. – Эта мысль меня примирила…

Она не сказала, с чем примирила, а Ю не спросила, побоялась.

– Можно я верну сейчас? – Лучше сразу переходить к главному и понятному – к расплате за содеянное. – У меня есть. Сколько?

– Можно. – Дора кивнула. – Сто пятьдесят три тысячи.

– Больше. – Щеки горели, а вместе с ними полыхали и уши. – Можно, я верну больше?

– Нет. Этого будет достаточно.

И ведь не возьмёт. Не она ли их учила не брать чужого? Видно, плохо учила. Или просто Ю оказалась плохой ученицей.

– Я сейчас. Подождите меня, пожалуйста.

Глупость какая! Как-будто Дора может куда-то уйти из своего собственного дома!

В рюкзаке было куда больше, чем сто пятьдесят тысяч, но пришлось отсчитывать точную сумму. Отсчитывать, пересчитывать несколько раз, потому что в глазах плыло, руки дрожали, а в ушах звенели колокола.

– Вот! – Она положила деньги на стол перед Дорой. – Спасибо и… простите меня.

– Давно простила. – Дора сунула деньги в карман, закурила сигарету. Пересчитывать не стала. – Но знаешь, ты ведь могла просто попросить, Юлия.

Не могла. Ни тогда не могла, ни сейчас. Не было у неё такого навыка. И ситуация… Кто бы ей помог? Особенно после того, что случилось! Они же её винили. Во всем только её одну.

– Не могла, – сказала Дора за неё. – Теперь понимаю. Время тогда было такое… непростое. А ты была ещё ребёнком.

Ребёнком. Неполных семнадцать. Характер сложный. Поведение конфликтное. Склонность к побегам и воровству. Тлетворное влияние на других воспитанников. Вот таким ребёнком она была. Не повезло с ней Доротее Аркадьевне. Никому не повезло.

– А сейчас что? – Голос Доры сделался требовательным. – Во что ты снова вляпалась, Юлия?

Ю усмехнулась. Семь лет прошло, а вопросы всё те же. Во что ты снова вляпалась?..

– В жизнь. Я вляпалась в жизнь, Доротея Аркадьевна!

Хотелось сказать спокойно, по-взрослому, а получилось по-детски зло.

– Бывает. – Её ответ не удивил. Ничего другого от неё, похоже, не ждали. – Все мы время от времени… вляпываемся.

Дора сделала глубокую затяжку и закашлялась, а потом спросила:

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Ответить Ю не успела, не придумала, что ответить, а Дора продолжила:

– Тогда не помогла, так хоть сейчас.

Ю хотела сказать, что не нужна ей никакая помощь. Простили, и на том спасибо! Но было во взгляде Доры что-то такое… выжидающе-требовательное.

– Можете, – сказала Ю решительно.

– Слушаю тебя.

– У меня есть деньги. – Слова давались тяжело, но все же не так тяжело, как раньше. – Есть прямо сейчас, а будет ещё больше.

Дора молчала, смотрела пристально. Это она умела, а Ю это ненавидела. Ещё с детства.

– И я хотела бы по… поучаствовать в вашем проекте. Финансово. Как-то же, наверное, это можно оформить юридически. Спонсорская помощь… Благотворительность… Как-нибудь, главное, чтобы моё имя нигде не всплывало.

– Сколько? – спросила Дора, задумчиво барабаня пальцами по столешнице.

– Сто тысяч… Долларов.

Вот она и нашла применение деньгам старика Славинского. Ей они точно счастья не принесут. Зато могут послужить прекрасной расплатой за то давнее преступление.

Дора вскинула бровь, во взгляде её появилась холодная настороженность, как когда-то давным-давно, когда она вызывала Ю на ковер за очередную её провинность. Сейчас не было провинности, но и доверия не было.

– Это чистые деньги. Совершенно законные. – Ю вдруг пожалела, что не курит. Не нравилось ей это дело, с той самой первой пачки «вишневых» сигарет не нравилось. Но говорят, успокаивает. Ей бы спокойствие не помешало.

– Откуда, позволь спросить?

Их беседа все больше походила на допрос. Пока ещё без пристрастия, но с Дорой ничего нельзя знать наверняка. Она никогда не применяла в доме физических наказаний, но вот этот полный сомнения взгляд был куда страшнее самого тяжёлого наказания.

– Наследство. – Врать Доре нельзя. Вранье она чует за версту. Раньше точно чуяла.

– Наследство? – А вот сейчас во взгляде Доры появилось не удивление даже, а изумление.

Да и то верно, откуда у Ю наследство? Нет, от деда когда-нибудь что-то да перепадет. Домик в лесу, звериные шкуры, возможно, золотишко. Ещё безымянные псы, если им доведется вдруг пережить своего хозяина. Но не кэш! Дед до сих пор жил натуральным хозяйством и в товарно-денежные отношения не вовлекался. Как-то обходился.

– Может, и не совсем наследство, но плата. – Ю замолчала, подбирая правильные слова.

– За что плата? – Хватка у Доры была как у бультерьера. Если вцепится, то челюсти уже не разожмёт.

– За анализы. – Ю хихикнула. Смешок получился истеричный. – В смысле, не за анализы, а за экспертизу, доказательство родства.

– Какого родства, Юлия?

Вот словно бы и не было этих семи лет самостоятельной взрослой жизни. Все расскажи, обо всем отчитайся. Забыла Доротея Аркадьевна, что Ю уже не прежняя маленькая девочка, а вполне себе взрослая девица, не обязанная ни перед кем отчитываться. Взрослая и при бабках.

– Никакого, Доротея Аркадьевна! Вы же знаете, что у меня нет никого кроме деда. Но тому… человеку почему-то померещилось, что я могла бы быть…

Она не договорила, потому что сама не до конца понимала, что могло померещиться старику Славинскому, который, если судить по фото, был едва ли не старше её деда.

– И как зовут этого человека, которому померещилось? – спросила Дора. Голос её стал низким и сиплым, почти мужским.

– Не могу сказать, – соврала Ю. – Связана обязательствами и пунктом о неразглашении.

Ничем она не была связана. Она вообще в глаза не видела ни завещания, ни договора, который ей ещё только предстояло подписать.

– Но деньги тебе уже пообещали?

– Деньги пообещали.

– Сто тысяч долларов?

– На первых порах.

– А потом?

– А потом как карта ляжет.

Дора встала из-за стола, ушла на кухню. Вернулась она спустя несколько минут со свежесваренным кофе. Одну чашку придвинула к Ю. Вторую взяла себе. Кофе у Доры был хороший, ничем не хуже, чем у Алекса.

– Ты в беде, Юлия, – сказала она, делая маленький глоток.

– Я не в беде, Доротея Аркадьевна. – Ю тоже сделала глоток.

– Это не вопрос. Это констатация факта.

Рассказать ей про Графа? А зачем? Граф человек опасный, незачем впутывать ещё и Дору в их и без того сложные отношения.

– Я собираюсь уехать, – сказала Ю, хорошенько взвесив все «за» и «против». – Далеко. Пока не знаю, куда.

– В таком случае, тебе самой понадобятся деньги.

– У меня есть.

С собой она заберет «грязные» деньги. Нет, не грязные, а, скажем так, добытые не совсем честным путем. Но она никого не обокрала, никого не убила на пути к этим деньгам. Можно сказать, она взяла своё. То, что плохо лежало. Прямо у неё под ногами лежало. А Доре она предлагает совсем другие деньги. За ними никто не придет в полночь с обрезом наперевес, о них никто не знает, кроме Ю и Алекса.

– У меня есть, – повторила Ю уже увереннее, – а вам пригодится. Если всё восстанавливать, если нанимать людей… Пригодится.

– Пригодится. – Дора задумчиво кивнула, сделала ещё один глоток. – Вот и думай, это согласие или что?

– Только у меня их пока нет, – продолжила Ю и тут же почувствовала себя идиоткой, которая делит шкуру неубитого медведя. – Пока нет, но скоро будут. И как только они появятся, я сразу же проконсультируюсь с юристами, чтобы сделать все по закону. Чтобы у вас не было с ними проблем. Хорошо?

Прежде чем ответить, Дора долго молчала, а когда заговорила, голос её звучал как раньше. Не было в нём ни сомнений, ни волнений.

– Хорошо.

Ю кивнула, за кивком этим пряча вздох облегчения.

– Оставь мне номер своего телефона, – велела Дора. Выходит, рано расслабилась.

– У меня его нет. – И вот это совсем уж подозрительно. В наше время мобильника нет только у отшельников, как её дед, и у тех, кто в бегах. Собственно, как она сама. – Потеряла!

Вряд ли такое пояснение успокоит Дору. Видно же, что всё шито белыми нитками, но, в конце концов, Ю давно взрослая. Не нужно за неё волноваться.

Дора и не стала, вместо этого снова ушла в дом, а вернулась со стареньким айфоном в руках.

– Вот! – Она положила аппарат на стол перед Ю. – Мой старый телефон. Номер тоже мой. Денег на него я тебе кину.

– Спасибо, Доротея Аркадьевна. – Ю потянулась за айфоном.

– Я этим номером почти не пользуюсь, звонить на него тебе никто не будет. Разумеется, кроме меня и тех, кому ты его дашь. Это хороший вариант, Юлия. – Дора уселась в кресло, закинула ногу на ногу и закурила.

– Спасибо, – снова повторила Ю. – Это и в самом деле очень хороший вариант.

– Рада помочь. – Дора выпустила облачко дыма, посмотрела сквозь него на Ю, продолжила: – И мне так будет спокойнее.

– Вам? – Ю удивленно приподняла брови.

– Мне. Можешь не звонить и не отчитываться. – Дора кивнула на айфон. – Я тебе звонить тоже не планирую. На этот счет можешь не переживать.

– Я…

– Позволь мне закончить, Юлия. – Дора небрежно махнула рукой с зажатой в ней сигаретой, и Ю послушно замолчала. – Я не планирую тебе звонить. Семь лет ты как-то обходилось без моих звонков.

Если Дора рассчитывала, что Ю станет стыдно, она просчиталась. Не стыдно! Просто немного… обидно. Давно, ещё в прошлой жизни, Дора казалась ей едва ли не единственным человеком, который сумел бы, если не поддержать, то хотя бы понять. Не поняла. Тогда не поняла, а теперь что? А теперь не важно! Те времена давно в прошлом. У каждой из них свой собственный путь и своя собственная битва.

– Но мне важно знать… – Дора курила с видом одновременно сосредоточенным и задумчивым. – Важно знать, что у тебя есть возможность.

– Какая возможность? – спросила Ю шепотом.

– Попросить о помощи. Если потребуется.

– Не потребуется. – Ю с вызовом вздернула подбородок.

– Хорошо. – Дора не выглядела ни обиженной, ни раздраженной. – В таком случае, ты можешь связаться с тем, кто для тебя по-настоящему важен.

Не было у неё таких людей. Вот такая беда. Дед, единственный родной человек, вообще не пользовался мобильниками. Дора семь лет обходилась без её звонков. Алекс… Алекс ей вообще чужой человек. Некому звонить!

– Спасибо, – сказала Ю и решительно встала из-за стола. – Мне пригодится.

Дора кивнула. В её свободной руке появился другой айфон, куда новее того, что лежал теперь в кармане Ю.

– Мой номер! – Дора набрала номер, и телефон Ю зазвенел. – Забей его. Пусть будет. На всякий случай. – Она криво усмехнулась и Ю усмехнулась в ответ.

– Я, наверное, пойду? – сказала она.

«Наверное» тут было лишним, как и вопросительная интонация. Она не собиралась ни оставаться, ни навязываться.

– Иди. – А Дора не стала уговаривать. Похоже, времена уговоров давно прошли.

– Спасибо за все. – Ю встала, попятилась к двери, ведущей на кухню, и уже там замерла. Нужно было спросить ещё кое о чем. Кое о чем важном и… тревожащем. – Доротея Аркадьевна, его… нашли?

– Нет. – Дора словно ждала этот вопрос, ответила быстро, без запинки. – Искали несколько дней, а потом погода ухудшилась…

Погода тогда и в самом деле ухудшилась, снега за одну ночь навалило столько, что в регионе случился транспортный коллапс. Оборвало провода, нарушилась связь, пропало электричество. Ю не помнила точно, сколько длился апокалипсис, но, наверное, долго, раз перестали искать.

– На территории есть мемориал. Мы сделали спустя несколько месяцев, – продолжила Дора. – Если хочешь, я могу тебя туда проводить.

– Не хочу, – сказала, как отрезала. Нет никакого толка в мемориале! Это ничто! Даже не могила, на которой можно покаяться и выплакаться. К черту мемориал! – Мне пора!

Повисла пауза. Каждая из них обдумывала, какой вопрос ещё можно задать. Безопасный вопрос.

– Что передать деду? – спросила, наконец, Дора. – Сказать, что ты приходила?

– Он и так узнает. – Ю пожала плечами.

– Что тогда?

– Ничего.

Деду и в самом деле не нужны слова. Раньше они как-то прекрасно обходились без слов. Обойдутся и сейчас.

– Скажите, что я жива и здорова.

– Чего и вам желаю. – Дора снова криво усмехнулась.

– Ну, типа того. – Ю тоже выдавила из себя улыбку. – Я вам позвоню, как всё решится.

– Лучше приезжай, – сказала Дора.

– Я вам позвоню, – упрямо повторила Ю.