Глава 21

Ей не нужно было возвращаться! Не нужно было ворошить прошлое! Но сделанного не воротишь. Она вернулась и разворошила. Словно палкой ткнула в то осиное гнездо, которым была её память. И теперь внутри болело и клокотало. Теперь придется всё заново забывать, загонять обрывки воспоминаний и вины в самые дальние закоулки души, чтобы не болело и не клокотало. Чтобы хоть как-то продержаться ещё лет пять-семь. Но раз уж ткнула и разворошила, раз уж так вышло, она сделает ещё кое-что. Просто так… для успокоения совести и души.

На самом деле она должна была сделать это сразу, как только Василёк пропал, а сама она стала изгоем, паршивой овцой в стаде. Или не в стаде, а в стае?..

Дора предложила подвезти её до Трешки. Скорее всего, из вежливости предложила. Ю, разумеется, отказалась. Не было у неё никакого желания появляться в Трёшке. И без того хватало растревоженных воспоминаний, которые роем гудели и носились в голове.

– Я лучше пройдусь, Доротея Аркадьевна, – сказала она вежливо.

– Как хочешь. – Дора пожала плечами. Это был почти равнодушный жест. Почти… Было бы всё так плохо, карман Ю не оттягивал бы сейчас старенький айфон. – Иди на окраину Трёшки, там теперь новая остановка. – В голосе Доры послышались деловые нотки. – С транспортом тут не густо.

– Впрочем, как и всегда, – не удержалась Ю.

– Впрочем, как и всегда. – Дора кивнула. – Но сейчас с этим стало полегче. – Началась расконсервация Поветинской шахты, там сейчас жизнь бьёт ключом. Говорят, перспективная история. – Она саркастически усмехнулась, а Ю понимающе кивнула.

Сколько их уже было – этих перспективных историй! Трёшка полнилась слухами и надеждами с начала нулевых. Вот-вот найдут жилу, вот-вот расконсервируют шахты, вот-вот разрешат золотодобычу простым старателям. Много было слухов. Много слухов, но мало дела! А теперь вот Поветинская шахта… Почему она? Почему именно она самая перспективная? Кто так решил?

– Кто так решил? – Не удержалась Ю от вопроса. – Про Поветинку!

– Хозяин, надо полагать, – ответила Дора рассеянно. Казалось, что мыслями она была уже далеко и расспросы Ю начинали её тяготить, но Ю вдруг стало по-настоящему интересно.

– А кто её выкупил? – спросила она.

– Никто не выкупал. Как принадлежала Славинским, так и принадлежит.

Значит, Славинским… Очень интересно!

– Давно начали расконсервацию? – Выдавать свою острую заинтересованность не хотелось, поэтому Ю очень старалась, чтобы голос звучал ровно, почти равнодушно.

– Месяцев шесть назад. Ходят слухи про какие-то там инсайты и неведомые доселе жилы. Как бы то ни было, а на территории Поветинки сейчас работа идет полным ходом. Нагнали техники, привезли людей.

– Из города?

– И из города, и из местных. Трёшка готовится к ренессансу. Народ спешным делом начал кодироваться и подшиваться. С работой же у нас туго, а тут такие ошеломительные перспективы. Кто порасторопнее, у кого ещё остались мозги и сила воли, стараются попасть в струю. – Дора покачала головой то ли одобрительно, то ли осуждающе. – А кому на работе нужны алкаши?

– Никому. – Ю согласно кивнула.

– Ну вот, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, – продолжила Дора. – С одной стороны, промышленная золотодобыча – это неизменный удар по экологии, а с другой – новые рабочие места и вклад в развитие региона. Так по телевизору говорят. – Уголки губ Доры дернулись в ироничной усмешке. – Вот уже начали развивать. Маршрут пустили от Поветинки до Трёшки, а дальше через Медвежий до самого города. Автобус ходит дважды в день. – Дора глянула на часы. – На утренний рейс ты уже опоздала, следующий только в шесть вечера.

– Я никуда не спешу, Доротея Аркадьевна. – Ю поправила рюкзак. – До свидания!

Провожать Дора её не пошла, махнула рукой и закурила сигарету.

– Толкни калитку посильнее – заедает, – сказала она вместо прощания.

Мир снаружи был жарок и неласков, но Ю давно привыкла и к первому, и ко второму. Она не планировала дожидаться рейсового автобуса, курсирующего между Поветинской шахтой и посёлками. Если потребуется, можно поймать попутку. Ю хотелось пройтись по… Раньше она бы назвала это походом по местам боевой славы, но всё изменилось с момента исчезновения Василька. Пусть это будет путь покаяния.

Да, ей не в чем каяться, но тогда, семь лет назад, она поступила не как друг, а как предатель. Она испугалась и сдалась, не предприняла никакой попытки защитить собственное честное имя и найти Василька. Хотя бы тело…

А сейчас что же? К чему приведет этот поход? Разве теперь можно хоть что-нибудь исправить? Разве кому-нибудь станет легче от этого… покаяния?

– Мне станет! – сказала Ю злым шепотом. – Я делаю это для себя!

Она соврала Доре, когда сказала, что не собирается смотреть на этот чертов мемориал, посвященный Васильку. Она не хочет, но с чего-то же нужно начинать…

…Мемориал представлял собой не слишком хорошо обработанную гранитную стелу с потускневшей табличкой. На табличке не было ничего, кроме имени. Васильков Василий Васильевич.

Вот такое дурацкое имя дали Васильку его беспутные родители! Можно подумать, ему было мало полученной в младенчестве черепно-мозговой и проистекающего из неё слабоумия! Но ни бесконечные головные боли, ни бесконечные тумаки и насмешки, ни жизнь, которая не жаловала его с пелёнок, не сделали Василька злым. Мамку свою, деградировавшую и в конец спившуюся, Василёк любил той особенной любовью, какой любят таких мам такие дети. Ю никак не могла понять, за что этим гадинам дарована такая безоговорочная, такая горячая любовь! Сама она никого не любила. Отношения с дедом у неё были весьма своеобразные, но у неё хотя бы был дед, человек, забиравший её на каникулы из приюта, проявляющий если не любовь, то по крайней мере заботу. У неё был дед, а у Василька в его неполных тринадцать не стало никого. Мать с отчимом погибли в устроенном по пьяной лавочке пожаре. Лишили пацана не только иллюзии семьи, но и какого-никакого наследства.

Когда Дора рассказала Васильку о смерти матери, он не заплакал. Ни единой слезинки не выкатилось из его синих, как августовское небо глаз. Василёк смотрел на Дору и улыбался беспомощной улыбкой. И Дора, неласковая и железная Доротея Аркадьевна, в бессилии отвела глаза, не выдержала полного непонимания и надежды взгляда Василька. А Ю выдержала!

Она не отпускала от себя Василька весь последующий месяц. Не отпускала от себя и не подпускала к нему других. Чтобы не трогали, чтобы не обижали. Она даже уговорила деда взять Василька к себе на весенние каникулы. Она даже убедила безымянных псов, что он свой. Почти свой. Они понимали больше многих людей, безымянные дедовы псы! Они понимали и терпели робкие прикосновения Василька к своим колючим загривкам, лишь недовольно ворчали и скалились, но терпели. Лечили, приучали чужака к новым правилам и новой жизни.

С тех каникул Василёк вернулся уже другим. Он перестал улыбаться, но в сердцевине его Ю чудилось спокойствие и медленно вызревающее согласие с судьбой. А у Ю появилась надежда, что уж теперь-то с Васильком всё будет… Нет, хорошо с ним не будет уже никогда, но ведь не обязательно, чтобы было хорошо, некоторым достаточно и нормально? Нормально – это ведь всяко ближе к плюсу, чем к минусу? Так ей тогда казалось. А потом выяснилось, как сильно она ошибалась!

Та осень выдалась на удивление теплой, наверное, в качестве компенсации за омерзительное сырое лето. Той осенью дом охватила золотая лихорадка! И лихорадку эту принесла в дом именно Ю. Её это была вина…

Она только-только открыла в себе этот удивительный дар. Она только-только начала его осваивать и развивать. И начала она с Лисьего ручья, протекавшего в двух километрах от приюта. На самом деле Лисий ручей больше походил на небольшую речку. Вода в нем была ледяной и вкусной, как в горном источнике. Ю никогда не пила воду из горных источников, но ей нравилось такое сравнение.

На берегах Лисьего ручья в россыпи мелких камней Ю непременно находила крупицы настоящего золота. Находила и бережно складывала в холщовый мешочек. Когда-нибудь этот заполненный под завязку мешочек должен будет стать её пропуском во взрослую жизнь. Она очень на это надеялась.

Своими находками Ю ни с кем не делилась. Не то чтобы ей было жалко, просто не поймут! Девчонки в доме были другими, они отличались от Ю, как сама она отличалась от Василька. Они были нормальными, их интересовали шмотки, косметика и любовь. А пацаны… пацаны относились к Ю с уважением. Особенно после того, как она накостыляла Славику Чижову, самому старшему и самому борзому из них. Славик после того боя Ю сначала возненавидел, а потом тоже зауважал и даже попросил показать парочку приемчиков.

Ю показала, ей было не жалко. Вот только приемчики без понимания того, как течёт и как работает ци, были бесполезны. Славик оказался старательным и благодарным учеником. Благодаря Славику в доме у Ю появилась «крыша», которая ей нафиг была не нужна. Ей – нет, а вот Васильку – да. Ю затащила Василька под эту невидимую «крышу», и стало совсем хорошо. Его перестали обижать, а у неё появилось больше времени на собственные увлечения. Холщовый мешочек медленно, но верно наполнялся золотом, а планы Ю на будущее становились все масштабнее и ярче.

Лисьего ручья ей теперь было мало. Слишком большие площади, слишком холодная вода, слишком кропотливая работа. А Ю не хотела кропотливо. Ю хотела быстро и с приключениями.

Найти настоящие приключения и настоящее золото можно было только в штольнях! Их было много в округе. Старых, тёмных, давно заброшенных, давно опасных. Но ей ли бояться темноты и опасности?! И призраков…

В каждой штольне обитал свой собственный, персональный призрак. Так рассказывали старожилы. Об этом шептались по ночам в спальнях дома. Призрак был нужен для охраны и для колорита. Что это за заброшка такая без своего собственного жуткого привидения! Ю была уверена, что все эти россказни существуют исключительно для того, чтобы отпугивать молодняк от опасных мест. Штольни как раз и были опасными местами. И, конечно, Ю не могло обойти их стороной! Разумеется, не было смысла соваться на такие большие шахты, как Поветинка. Если только ради общего развития, но никак не с корыстными целями. На законсервированной Поветинке делать было нечего, поэтому взор Ю был устремлен на не просто старые, а на древние, почти забытые штольни, коих в окрестностях Трешки было великое множество. Они, в отличие от Поветинки, вообще никак не охранялись, потому что считались полностью выработанными и бесперспективными с точки зрения не только государства, но и чёрных старателей из местных.

Начать Ю решила с самой ближней к дому штольни и, разумеется, ничего не нашла. Ей даже не нужно было пробираться в узкий земляной лаз, чтобы понять, что внутри нет ничего, кроме мусора. С головой накрыло волной тошноты и брезгливости. Люди. Только люди и то, что они после себя оставляют.

Вторая штольня была за три километра от приюта. И здесь Ю едва не погибла. Узкий лаз почти полностью скрывался за кустом можжевельника. Ю ободрала лицо и руки, пока пробиралась внутрь. Пробираться пришлось сначала по-пластунски, потом на четвереньках, а потом получилось встать на ноги, но даже с её невысоким ростом нужно было сгибаться в три погибели.

Вперед, в непроглядную темноту её не вел даже, а гнал какой-то нечеловеческий азарт. Луч карманного фонарика метался по узким сводам штольни, выхватывая похожие на змей корни деревьев, острые края крупных камней, яркие золотые искры. Золота здесь было куда больше, чем на берегах Лисьего ручья!

Обвал случился, когда Ю отползла от входа метров на десять. Она даже не сразу поняла, что этот тихий шуршащий звук – предвестник большой беды, а когда поняла, было уже поздно…

В той штольне Ю провела почти сутки. Ровно столько держал заряд её старенький мобильник. Батарейки в фонарике сели гораздо раньше. Луч света мигнул в последний раз, и Ю сначала накрыла кромешная тьма, а потом и паника.

Долго ли длился приступ? Она не знала, не отследила тот момент, когда дыхание сначала остановилось, потом сделалось свистящим и прерывистым, а потом снова выровнялось. Кажется, она кричала, орала во всю мочь, до сорванных голосовых связок. А потом успокоилась, затаилась, начала думать и действовать.

Путь назад для неё был закрыт. Не стоило даже пытаться раскопать завал. Слишком много земли, слишком мало места. Слишком мало воздуха. Или воздуха не мало?

Ю принюхалась. Пахло землей и сыростью. Она вдыхала полной грудью этот затхлый, но все же вполне пригодный для дыхания воздух. Если дороги назад нет, нужно двигаться вперед. Не идти, и даже не ползти на четвереньках. Двигаться нужно было по-пластунски, на ощупь, расчищая путь перед собой руками, стирая в кровь кожу на пальцах, срывая ногти. Но это было движение! Оно не оставляло места дурным мыслям и дарило какую-никакую надежду.

Сколько Ю так ползла? Там, в темноте, ей казалось, что прошла целая вечность! Время под землей текло иначе. Не текло даже, а ползло вместе с самой Ю, а потом и вовсе замерло. Тогда, вымотавшаяся, обессилившая Ю провалилась в сон. Сон был полон кошмаров. Он пах кровью, сырой шерстью и почему-то молоком. Он вылизывал Ю шершавым языком и больно прикусывал острыми клыками запястье. Ю попробовала кричать, но получился лишь тоненький какой-то щенячий скулёж.

А потом кто-то вырвал её из кошмара в реальность. Боль в запястье сделалась почти невыносимой. Ю дернулась, пытаясь высвободить руку, и услышала тихое рычание. В темноте, прямо перед её лицом, блеснули два красных глаза. Мощные челюсти на запястье разжались, а влажные и теплые от крови пальцы Ю вцепились в густой и колючий собачий загривок. Её нашёл один из безымянных псов деда. Он нырнул вслед за ней сначала в кошмар, а потом и в штольню. Нырнул и теперь пытался вытащить из этой чертовой кроличьей норы на поверхность.

– Я сама, – прохрипела Ю, не разжимая онемевших пальцев. – Ты тяни!

И безымянный пёс, коротко рыкнув, потянул. Он тянул, а Ю молилась, чтобы это чудо не оказалось всего лишь сном. Потому что проснуться во второй раз она не сможет, не сумеет себя заставить.

То, что это не сон, Ю поняла, когда темноту лаза разбавил мутный свет. Спустя мгновение он стал ярким до нестерпимости. Безымянный пёс фыркнул, вывернулся из ослабевших пальцев Ю и исчез в этом невыносимом сиянии. А потом кто-то ухватил Ю за шиворот и с силой поволок вверх, к свету.

– Жива? – В этом голосе слышались одновременно надежда и злость. Этот голос Ю знала, просто никак не могла вспомнить.

– Жива. Что ей станется? – А вот голос деда, как и его крепкую руку Ю узнала сразу. – Только грязная и вонючая как росомаха.

– Ерунда, отмоем! – Теперь Ю поняла, кто говорит. Поняла и удивилась без меры. Дед отправился на её поиски не один. Он взял с собой Дору! – Открывай глаза, Юлия! – В голосе Доры зазвенел металл.

Выполнить этот приказ в ту же секунду не получилось. Окружающий мир был слишком ярким. Он пах слишком остро. Он звучал слишком громко. Ю тихонько заскулила.

– Пей!

У её потрескавшихся губ оказалась старая дедова фляжка. Ю открыла рот и в опаленное, забитое землей горло полилась упоительно холодная и упоительно вкусная вода. Она пила, захлебывалась, фыркала и снова пила.

– Намаялась, – сказала Дора. В голосе её не было ни капли жалости. – Ну, как тебе приключение, Юлия?

– Н-нормально. – Вода вернула ей возможность говорить, а потом и видеть.

Дора, одетая по-походному, в охотничью куртку и сапоги, сидела прямо перед ней. Трость валялась тут же, на мягкой моховой подушке рядом с узким лазом в земле. Дед не сидел. Дед возвышался над Ю. Он стоял, опираясь на карабин, и смотрел с отстраненной задумчивостью. Рядом с ним стоял один из его безымянных псов. Второй, наверное, тоже был где-то поблизости.

– Нормально – это хорошо, – процедила Дора, закуривая свою вишневую сигаретку. Руки её заметно дрожали. – Раз нормально, значит, три дня карцера тоже переживешь!

Карцером в доме называли комнату для наказаний. В карцере не было ничего кроме стен, кровати и книжного шкафа. Книги в шкафу были сплошь неинтересные – опусы по истории, географические атласы, скучная классика и прочая никому не нужная ерунда. Так уж вышло, что Ю перечитала почти всё, что было в том чёртовом книжном шкафу. Так уж вышло, что в карцере она оказывалась чаще других. Так уж вышло, что вынужденное безделье заставляло её обращать свой взор на книги. Сначала заставляло, а потом Ю втянулась.

– Только книг новых дайте, – просипела она.

Наверное, Дора ей что-то ответила. Не могла не ответить. Это же Дора! Вот только Ю не услышала, что именно. Мир вокруг неё вдруг завертелся, закручиваясь в глубокую чёрную воронку, утаскивая Ю обратно в темноту.

Очнулась она уже на заднем сидении внедорожника Доры, мчащегося на всех парах по ухабистой грунтовке. Очнулась, но предпочла не подавать вида. Вот только обмануть Дору было непросто.

– Очухалась? – спросила она, не поворачивая головы.

– Вроде того, – буркнула Ю. – А где дед?

– Ушёл.

Значит, ушёл. Ю вздохнула с облегчением. Гнев Доры она как-нибудь переживет, а вот недовольство деда…

– Есть хочешь?

Конечно, она хотела! Теперь она много чего хотела! Пить, есть, в туалет, в горячий душ…

– Мне бы выйти, Доротея Аркадьевна. На пару минут.

– Выходи! – Дора ударила по тормозам.

Пока Ю разбиралась с базовыми потребностями, Дора приготовила влажные салфетки, бутерброды с колбасой и термос.

– Твой дед велел напоить тебя этим. – Она понюхала горлышко термоса и наморщила нос. – Мерзость какая-то!

Ю не стала спорить. Отвары деда никогда не были вкусными, но всегда были эффективными. Она впилась зубами в бутерброд, сделала большой глоток горького дедова пойла. Хорошо! Вот теперь в самом деле хорошо.

– Без больницы обойдёшься? – Дора смотрела на неё пристально. – Твой дед сказал, что обойдёшься, а что скажешь ты сама?

– Обойдусь, – пробубнила Ю с набитым ртом.

– Хорошо. – Дора кивнула. – В полицию я не заявляла, на уши никого не ставила. Если ты понимаешь, о чём я.

Ю понимала. Кому нужен этот геморрой с исчезновением воспитанницы? Тем более, когда ближайший родственник не возражает.

– Спасибо, Доротея Аркадьевна, – сказала она и даже покаянно склонила голову. Голова тут же закружилась.

– Сутки пробудешь под наблюдением в здравпункте, а потом в карцер! – Отчеканила Дора, и Ю не стала спорить.

Вместо этого она спросила:

– Как вы меня нашли?

– Не мы, а этот… волколак твоего деда. Как только ты не вернулась к ужину, я допросила Василия, узнала про твоё новое… – Дора поморщилась, – новое увлечение. Хорошо, что твой дед оказался дома. Даже не представляю, как бы я его искала в лесу!

Ю не сомневалась, что Дора бы искала! Прошерстила бы всю тайгу. А если бы не нашла деда, подняла бы на уши МЧС.

– Долго я… отсутствовала? – спросила Ю, запихивая в рот остатки бутерброда.

– Двадцать три часа! – Рявкнула Дора. – Мать твою, Юлия, я чуть с ума не сошла!

– Простите.

– Простите? – Дора уставилась на неё в упор. – Нет, не так! Простите, я больше так не буду! Вот что ты должна сказать!

– Простите, я больше так не буду, – покорно повторила Ю. Ей доводилось видеть Дору в бешенстве, но сейчас Дора была не просто в бешенстве, она была напугана. И Ю это тоже, как ни странно, пугало.

– Не чувствую искренности. – Дора вздохнула, уселась за руль, велела: – Садись на заднее сидение! От тебя и правда воняет, как от скунса!