Глава 35

Его самолет приземлился без четверти десять вечера. И тут же на телефон посыпались сообщения и оповещения о пропущенных звонках. Андрея Сергеевича Уварова интересовало лишь несколько из них. Один раз звонил Саня, и три раза Оленев. Он тяжело вздохнул и набрал номер нотариуса.

Разговор был ожидаемо короткий и ожидаемо неприятный. Похоже, придётся расстаться с надеждой заскочить в Гавань, чтобы передохнуть с дороги. Ехать в Логово следовало незамедлительно, поскольку события принимали крайне неприятный и крайне опасный оборот. Начали сбываться самые дурные опасения.

Противно, как больной зуб, заныло сердце. Регулярные силовые и кардиотренировки, кажется, больше не помогали. Придётся всё-таки отдаваться в лапы эскулапов. Но это потом, когда он разберется с главной проблемой. Если разберется…

За себя Андрей Сергеевич не волновался. Он достаточно пожил и достаточно повидал, чтобы не страшиться ни смерти, ни того, что может встретить его по ту сторону бытия. Что заслужил, с тем и встретится! Переживал он сейчас исключительно за Саню. За то, в какую историю внук попал по его вине. Нет, не попал! Нужно называть вещи своими именами! В историю его единственного внука втянул Лука. Чёрт бы его побрал!

Андрей Сергеевич снова потянулся за телефоном, набрал номер внука. Тот отозвался сразу, наверное, ждал звонка.

– Ты как? – спросил Андрей Сергеевич.

– Нормально, дед. – Голос Сани звучал бодро, но кого он хотел обмануть этой бодростью? – Ты уже приземлился?

– Только что. Звонил Оленев. Я еду сразу в Логово. А ты где?

– Уже тут. Отсиживаюсь в засаде.

Андрей Сергеевич усмехнулся, спросил:

– Где именно?

– Как обычно, в библиотеке. В Логове это самое непопулярное место. Есть надежда никому не попасться на глаза до твоего приезда.

– Тяжко? – спросил Андрей Сергеевич сочувственно.

– Не то слово! До сих пор не понимаю, что я здесь делаю. Приезжай скорее, дед. Будем держать оборону вдвоем.

– Уже еду! – сказал он. – Держись там, я скоро!

На самом деле его внук хотел сказать совсем другое. На самом деле его внук жаждал ответов на вопросы. Андрей Сергеевич даже представлял, что это будут за вопросы и какой это будет разговор. Разговор, который лучше бы вообще никогда не состоялся. Лучше для них всех. Лучше для него – Андрея Уварова. Но время пришло, и нет смысла тянуть. Если он хочет защитить внука от того, что может случиться, нужно найти в себе силы и рассказать правду.

Решит ли это хоть что-нибудь, он не знал. Просто он устал хранить тайну и бороться с неизбежным.

Автомобиль ждал его на платной парковке. Мелькнула мысль вызвать водителя, но Андрей Сергеевич от неё отказался. Ему всегда лучше думалось за рулем, а подумать было о чём. Впереди несколько часов передышки, а потом начнется ад для каждого из Славинских. Впрочем, ад начался уже давно, просто все они притерпелись и старались не обращать на него внимания. Кажется, больше не получится.

…Она нашлась. Или не она… Многое не сходилось. Да, чёрт побери, ничего не сходилось! Лука искал её годами. Андрей Сергеевич тоже искал. С тех самых пор, как узнал о самой возможности её существования. С тех пор, как поверил, что такое вообще возможно, что хоть что-нибудь ещё можно исправить. А потом начались все эти несчастные случаи, и стало ясно, что исправить ничего нельзя, что наказание настигнет каждого из них. Уже настигает.

Она узнала, каким-то образом поняла, что они сделали. Нет, Лука сделал. Не нужно перекладывать на свои плечи чужие грехи, у него и своих хватает. Но он тоже виноват. Хотя бы потому, что догадываясь о том, что на самом деле случилось, все эти годы оставался рядом с Лукой.

Какое-то время они думали, что Клавдия – это она и есть. Маленькая напуганная двухлетняя девочка, которую Лука нашёл в детском доме. Полная сирота без отца и без матери, с тёмным прошлым и таким же тёмным будущим. Если бы не Лука, уверивший себя в том, что это именно она.

И он, Андрей Сергеевич, тогда ещё просто Андрей, уверовал, посмел надеяться, что совершенное злодеяние можно исправить вот так просто – приютив и обогрев несчастную сироту. Что достаточно вырастить её в любви и достатке, и всё закончится. Нет, не закончится. Сделанного не воротишь…

Но он старался. Он любил эту девочку всем сердцем. Он продолжил её любить даже после того, как Лука сказал, что они ошиблись. Лука никого не мог любить просто так. Впрочем, он никогда никого не любил. Может быть только её – ту самую первую, самую удивительную. Андрею Сергеевичу хотелось думать, что любил, что в сердце Луки было место хоть чему-то светлому. Пусть и на краткий миг.

Не было! Не в том он возрасте, чтобы заниматься самообманом. И в сердце, и в душе у Луки Славинского была одна только тьма, лишь самую малость подсвеченная сиянием золотых слитков.

А Клавдия оказалась не той. Не прошла испытание. Андрей Сергеевич никогда не спрашивал, что это за испытание, что для Луки могло быть важнее и надёжнее генетического теста. Нет, он не отлучил Клавдию от дома, не лишил положенного каждому из его наследников довольствия. Он просто перестал её замечать. Как бы бедная девочка ни старалась доказать, что она достойна, что способна на многое и без финансовой поддержки. Не сработало. Клавдия перестала существовать для Луки в тот самый момент, когда он понял, что ошибся.

А ведь она была единственной из его детей, кто всего добился в жизни собственным умом, кто не ждал ежемесячного поступления на счет, кто не ждал, когда Лука наконец сдохнет. Остальные ждали, Андрей Сергеевич был в этом абсолютно уверен. И не удивлялся. Яблочки от яблоньки… Гниль в корнях, гниль в плодах…

А потом Лука взялся за новые поиски. Как так вышло, что он узнал об этих поисках лишь после его смерти? Что случилось с его давним… нет, не другом – скорее уж подельником?

Андрей Сергеевич знал, что. С возрастом его собственным спутником стало чувство вины, которое можно было чуть приглушить, помогая слабым и обездоленным, но от которого нельзя было избавиться. А вот Луку преследовал страх. О, это было по-настоящему мучительное чувство, заставляющее видеть врага в каждом, заставляющее спать с открытыми глазами и ждать возмездия!

Вот только от кого Лука ждал возмездие? Не от той ли, по чьему следу пустил Саню? Ещё один иезуитский поступок: втянуть в свою игру всех, замазать в грязи и крови даже непричастных. Этого Андрей Сергеевич никогда не сможет простить. Ещё один гвоздь в крышку гроба Луки. Впрочем, Лука постарался, чтобы не было никакого гроба и никаких гвоздей. Чтобы от него самого почти ничего не осталось. Хотел уйти красиво, просыпаться пеплом в Лисий ручей, найти, наконец, покой на его каменистом дне. Да только не дали! Интересно, кто не дал? Кто ненавидел его с такой силой, что превратил в удобрение для газона, не пожалев даже антикварной вазы?

Любой! Не было человека, который бы любил Луку Славинского. Нет, один был. Но его больше нет. Его смерть была немилосердной. Невозможно придумать ничего ужаснее этой смерти. Но Лука – гореть ему в аду! – придумал. Он заставил служить себе даже смерть!

Сумерки сгущались стремительно, а когда автомобиль Андрея Сергеевича свернул с автотрассы на дорогу, ведущую к Тигриному Логу, превратились в почти кромешную тьму. Свет фар резал эту тьму на узкие клинья, вырывал из её лап чёрное асфальтовое полотно и самый край подступающего леса. Снова заныло сердце, и Андрей Сергеевич потянулся за пузырьком с лекарствами. Этим вечером он должен быть в форме. Этим вечером он увидит её, ту, на чьи поиски Лука потратил столько времени и сил.

Что будет дальше, Андрей Сергеевич не знал. Пока картинка в его голове никак не складывалась. Он был на сто процентов уверен, что Лука снова ошибся, и ошибку эту уже никак не исправить. Можно даже не пытаться. Но он всё равно попробует разобраться с тем, что творится с обитателями Логова, почему злой рок настигает их одного за другим. Самое время поверить в карму или высшую справедливость. Самое время задуматься над тем, что будет дальше.

Таблетка была горькой, от неё немели небо и язык, но Андрей Сергеевич не стал запивать её водой. Он давно привык жить с горечью в душе, она давно стала его спутницей, но многократно усилилась в тот роковой вечер, когда Лука показал ему это…

Глядя на золотой лисий череп, лежащий на черной бархатной подушке, как великая драгоценность, Андрей Сергеевич впервые по-настоящему осознал силу своей ненависти. Когда-то на её месте была дружба – крепкая и верная, одна на миллион. Но те времена давно минули, дружба прошла горнило боли и отчаяния и трансформировалась в деловое партнерство, а теперь в мягком золотом сиянии, исходящем от лисьего черепа, выкристаллизовалась в чистейшую, ничем не замутненную ненависть.

Лука всё понял. В прозорливости ему не отказать. Впрочем, как и в зверином чутье на людей. Это чутье дало ему основание думать, что старый друг не отвернется от него даже теперь.

Он ошибался. Подвело чутье. Андрей Сергеевич бы отвернулся, если бы Лука не сдох до того, как его ненависть приобрела острие кинжала. Сдох, оставив после себя целый выводок беспомощных и никчемных наследников, взвалив кучу обязательств на единственного человека, которому мог доверять, но которого ненавидел с той же силой, с какой ненавидел и саму жизнь.

Когда Андрею Сергеевичу сообщили о смерти Луки, он почувствовал нет, не радость, но некое удовлетворение от мысли, что судьба все решила за них двоих, что не придется и дальше затачивать кинжал своей ярости, что не придется его применять…

А потом вслед за удовлетворением пришло сомнение, и Андрей Сергеевич настоял на серьезнейшей, но, разумеется, неофициальной экспертизе. Сгоревший почти дотла автомобиль Луки разобрали по винтикам, чтобы найти причину аварии. И ничего не нашли. Скользкая дорога, обрывистый склон, манера вождения, не оставляющая шансов тем, кто окажется на пути – всё сошлось в ту роковую ночь, стало жирной точкой в истории Луки Славинского.

Андрей Сергеевич надеялся, что Лука умирал в муках и чудовищных корчах, но судебный медик сказал, что смерть наступила почти мгновенно от перелома в шейном отделе позвоночника.

Они стояли над прозекторским столом, на котором лежала груда обгоревших до черноты костей. Не было лишь черепа… Его не нашли на месте аварии. Ни сразу, ни при последующих куда более тщательных поисках. Оперативники списали исчезновение головы на диких зверей. А Андрей Сергеевич увидел в этом проявление высшей справедливости…

Ему пришлось потратить много сил и денег, чтобы эта информация не просочилась в прессу и не дошла до родственников покойного. Ему не было жаль Луку, но подобное не способствует процветанию бизнеса. И душевному спокойствию тех, кто остался после Луки, тоже не способствует. А Андрею Сергеевичу было важно, чтобы наследники оставались в здравом уме, когда придёт время решать вопросы с долями. Да, у них с Лукой всё ещё оставался совместный бизнес. Его было не так много, как в самом начале пути, но всё же вполне достаточно, чтобы переживать за его будущее.

Не пришлось переживать. Эту свою долю Лука передал под управление трастовых фондов. Наверняка, чтобы закадычный друг не отказался, не послал после его смерти все к чёрту. Теперь, хочешь – не хочешь, а будешь печься о бизнесе, который при неумелом управлении кого-нибудь из Славинских может потянуть на дно и твои собственные активы. В уме и расчётливости Луке не откажешь. Что есть, то есть.

И можно было бы надеяться, что с уходом со сцены самой главной фигуры роковая цепочка смертей и несчастных случаев оборвется, но стало только хуже. Позвонил нотариус, сообщил о странной смерти Элены. Похоже, у хитрого лиса связи были по всей стране! И что же получается? Получается, что гибель Элены положила отсчёт новой игре.

Понять бы только, кто в неё играет? И как далеко этот неведомый «кто-то» планирует зайти?

У Андрея Сергеевича имелась лишь одна разумная версия. Именно для того, чтобы убедится в своей правоте, он сейчас и мчался сквозь ночь к Тигриному логу.

Или не он мчался, а ночь мчалась? Она упала на его автомобиль огромной хищной птицей, залепила лобовое стекло, пригасила свет фар до едва ощутимого мерцания, а когда свет снова вспыхнул, на дороге, прямо на пути, возникла женщина.

Если бы он был Лукой, он не задумывался ни секунды. Если бы он был Лукой, в глубоком овраге сейчас лежало бы изувеченное женское тело. Но он был другим. Его реакции и решимости хватило, чтобы выкрутить руль, уходя от столкновения, чтобы направить уже теряющую управление многотонную махину вниз по крутом косогору, навстречу собственной погибели.

Удар был сильный, земля отказалась быть милосердной к тому, кто проявил милосердие к другому живому существу. Ну что ж, возможно, у судьбы есть собственные правила, которые он так и не выучил… И правила дорожного движения он тоже не доучил. Не пристегнулся…

Мокрая от росы, скользкая и перепревшая прошлогодняя листва смягчила удар, но не стала ни периной, ни подушкой безопасности. И боль, чудовищную, почти невыносимую боль, она тоже не смягчила – лишь своей прохладой и мягкостью чуть отсрочила неизбежный конец.

Он закрыл глаза, думая не о боли, а о том, что не успел, что оставил внука одного. Интересно, о чём думал Лука в самый последний миг своей жизни? О ком думал?

А к боли, терзающей грудную клетку изнутри, прибавилась боль внешняя. Острые когти впились в грудь, надавили, вырывая из горла слабый стон. Он открыл глаза.

Эта лиса была красивее всех лис на земле. Красивее и в миллиарды раз опаснее. Она смотрела на Андрея Сергеевича с человеческим прищуром и по-кошачьи нервно дергала длинным, пушистым хвостом. От хвоста веером расходились восемь теней, отчего лиса казалась нереальной. Вот только она была реальной! Она когтила его грудь с тигриной безжалостностью и все смотрела-смотрела…

А его собственных сил хватало лишь на то, чтобы дышать. Их все, до последней капли, нужно было собрать, чтобы сказать самое важное, чтобы покаяться перед уходом.

Он на мгновение смежил веки, а когда снова открыл глаза, боль ушла. Темнота гладила его по седым волосам легкой, почти ласковой рукой.

– Ты… – прошептал он без удивления и без надежды.

– Я, – прошелестела темнота.

– Хорошо. – Он хотел снова закрыть глаза, но испугался, что больше не останется сил, чтобы их открыть. – Я не думал…

– Я тоже. – Тонкие пальцы, ласково разбирающие на пряди его все ещё густые волосы, утратили мягкость, впились в скальп звериными когтями.

– Не трогай внука… Прошу…

– Она тоже просила…

Исчезли и когти, и пальцы, и голос. Осталась только темнота, одновременно и ласковая, и безжалостная. Такая непроглядная, что можно было не закрывать глаза, но он всё равно закрыл. Теперь уже навсегда…