Глава 11

Дёргаюсь на каждый телефонный звонок, на каждое оповещение о входящем сообщении. Свекровь настоятельно просила не маячить в больнице лишний раз и пообещала держать меня в курсе Витиного состояния. Но уже второй день от неё ничего нет. То ли у него всё по-прежнему, то ли обо мне просто забыли. А вдруг ему стало хуже? Неизвестность сводит с ума.

К вечеру напряжение достигает неимоверных высот. Не могу ни с кем разговаривать. Кажется, если разомкну челюсть, чтобы что-то произнести, то зубы от волнения начнут стучать и покрошат друг друга.

Ожидание — изощрённая пытка…

Не выдерживаю и звоню свекрови сама. Но она не берёт трубку — то ли ей нечего мне сказать, то ли не слышит звонка, то ли занята и не может ответить, то ли просто игнорирует. Объяснений много, но суть от этого не меняется — я по-прежнему не знаю, как там Витя.

Наутро всё повторяется. Что стоит Диане Александровне поднять трубку и сказать мне хотя бы пару слов? Она наверняка понимает, что я волнуюсь.

Перед глазами стоит разъярённое лицо Лизы. Она уже мысленно похоронила брата и печётся о наследстве — чтобы оно вдруг не досталось нам с Иришкой. Может, и свекровь тоже так думает, только ей хватает выдержки не демонстрировать это в открытую? Странные люди. Как можно из-за каких-то денег превращаться в диких животных, заживо хоронить близкого человека и кидаться на меня?

Читала, что люди в коме могут находиться очень долго. Иногда врачи намеренно держат их в таком состоянии, чтобы помочь организму быстрее восстановиться. Если бы только знать, как обстоять дела у Вити на самом деле…

На следующее утро, не выдержав игнора со стороны свекрови, снова звоню Макару. Я даже не на грани истерики, а давно за гранью. Забыла, когда ела и спала. Если бы не Иришка, то давно сошла бы с ума от беспокойства и неизвестности. Макар меня огорошивает:

— Олеся, я ничего не знаю. Меня уволили.

— Как так? Но почему?

— Как мне сказали, в связи с состоянием здоровья Виктора Борисовича в моих услугах больше не нуждаются.

Холодею… Почему в услугах больше не нуждаются? В голову сразу лезут самые страшные мысли, но я отчаянно отгоняю их и всё-таки переспрашиваю:

— Так, а что с Витей? Вам хоть что-то известно?

— Нет, я с ним не виделся. Знаю только, что вчера он уже был в сознании, но по-прежнему в реанимации.

Услышав, что он пришёл в себя, размокаю. Будто стержень, на котором держится тело, разом выдернули, и оно бесформенным кулем свалилось на пол. Только сейчас в полной мере осознаю, насколько напряжена была в последние дни. Дышать становится немного легче, сердце будто вырывается из тисков и опять начинает стучать с утроенной силой. Витя очнулся… Заветные слова, согревающие душу.

А свекровь мне даже не сообщила! Но она же обещала! Радость смешивается со жгучей обидой… Как может она быть такой жестокой по отношению ко мне?

Лишь в обед мне наконец-то перезванивает Диана Александровна и бесстрастным голосом сообщает:

— Виктор пришёл в себя. Борис Григорьевич разрешил вам его навестить.

«Разрешил мне его навестить». Свёкор словно одолжение сделал! Может быть, и раньше свекровь мне не звонила потому, что он не позволял? Как ни крути, а не хочется думать о ней совсем плохо…

Несусь в больницу как угорелая. Кажется, попробуй сейчас хоть один журналист преградить мне дорогу, мгновенно разорву его в клочья. Но охрана предупреждена, стоит мне появиться на дорожке, ведущей к входу, один из охранников делает несколько шагов в мою сторону. Папарацци почти не докучают, только щёлкают фотоаппаратами и что-то выкрикивают. Сегодня их заметно меньше — видимо, остальные утратили интерес.

Когда выхожу из лифта на этаж, неожиданно робею. Чего боюсь — сама не знаю. То ли встречи с мужем, то ли его родителей. То ли просто волнение автоматически трансформируется в страх. В коридоре никого нет. Останавливаюсь перед палатой и нерешительно толкаю дверь.

Как и следовало ожидать, возле кровати сидит свекровь. Заметив меня, кивает, молча уступает мне место и уходит.

— Витя…

Бросаюсь к мужу, но не знаю, могу ли его обнять. А вдруг задену какой-то шов и причиню ему боль? Я даже не знаю, куда попала пуля!

Слова застревают в горле. Слёзы катятся по щекам, но отчаянно пытаюсь улыбаться. Витя видит меня, слышит и улыбается в ответ. Это ли не счастье?

— Как ты меня напугал… И мне никто ничего не говорил, я думала, что с ума сойду от неизвестности… Как ты?

— Бывало и получше…

Можно ли с ним поговорить? Не трудно ли ему отвечать на мои вопросы? Жаль, что свекровь не сказала мне ничего об этом…

— Как вообще всё это случилось?

Сжимаю его руку своими ладонями. Я так рада, что он жив и разговаривает со мной, улыбается. В голове полный хаос.

— У папы давление подскочило, пришлось мне ехать в больницу на открытие вместо него. Не доехал. Сюрприз тебе сделать хотел — в отпуск на майские поехать втроём. Как раз агент позвонила насчёт бронирования отеля, я отвлёкся на разговор и замешкался возле входа. А потом вдруг трах-бах, даже не понял, что случилось. Как в фильме: «Шёл, упал, очнулся — гипс»[6].

Витя пытается смеяться, а мне совсем не смешно…

— А что врачи говорят?

— Да что они могут говорить? Нужно время. Я только вчера оклемался… Пока всё заживёт и вернётся в норму…

— Но до майских тебя выпишут? В отпуск поедем? А иначе получится, что ты пулю поймал понапрасну, — пытаюсь пошутить, но выходит как-то коряво.

— Думал, ты уже не придёшь… — Витя игнорирует мой вопрос.

— Я приходила, когда ты был без сознания, но мне не разрешили. Маме твоей звонила, а она трубку не брала.

— Не шутишь?

Отрицательно мотаю головой.

— Честно говоря, я это подозревал. А мне сказали, что не знают, почему тебя всё нет и нет…

Вот же мерзкие люди!

— Да если бы мне позволили, я бы здесь круглосуточно сидела! Витя, я так испугалась за тебя. Я же… умру без тебя. Ты это понимаешь?

Слёзы льются и льются, мешая говорить, заставляя некрасиво шмыгать носом. Но в этот момент я совсем не думаю о том, как выгляжу.

— Витя, я люблю тебя! Больше всего на свете… Больше жизни!

— Ну всё, маленькая, не плачь. Живой я… И скоро вернусь домой.

Каждый день бегаю к Вите в больницу. Ему заметно лучше: свежеет цвет лица, розовеют щёки, он веселеет, меньше жалуется на боли, легче поворачивается на кровати, может сидеть. Я буквально считаю дни до момента, когда его выпишут домой. Мечтаю остаться с ним наедине без укоризненных взглядов его родни, терпеть которые порой очень трудно.

Открыто никто из них не выражает негатива, но он витает в воздухе. Впрочем, ничего нового в этом нет — отношение ко мне было таким же весь год, что мы с Витей женаты. Свёкры прилежно разыгрывают на камеру дружную любящую семью, но стоит журналистам скрыться из поля зрения, как родители превращаются в ледяные глыбы. Меня для них будто не существует. Даже к своей горничной они относятся с большим теплом, чем ко мне. Это объяснимо — ведь, по их мнению, я — всего лишь наёмный работник, меня наняли изображать жену Виктора. Они отказываются замечать, что брак наш давным-давно перестал быть фиктивным, что у нас с ним всё очень горячо и по-настоящему.

Нет-нет, да вспоминается вопрос журналиста, не чувствую ли я себя Золушкой. Вот рядом со свёкрами именно так я себя и ощущаю… Пройдёт время, и моя карета должна будет превратиться в тыкву, а платье — в лохмотья. Но только я искренне надеюсь, что этого не случится — муж не даст меня в обиду.

Проходит день за днём, и моё взволнованно-восторженное ожидание Витиной выписки сменяется беспокойством. Он становится мрачным, немногословным, резким. Несколько раз очень грубо мне отвечает, доводя до слёз. Потом, правда, извиняется, но все эти моменты постепенно собираются в копилку моих страхов.

— Витя, ты можешь объяснить, что с тобой происходит?

— Ничего, всё нормально.

— Ну я же вижу. У тебя что-то болит?

— Не выдумывай, — мотает головой.

— Врач сказал что-то плохое? — подозреваю сразу худшее.

Молчит и пытается перевести разговор на другую тему. Но я не даю.

— Витя! Посмотри на меня, — приближаюсь и ловлю его взгляд. — Ты считаешь, что я не вправе знать правду? Я не достойна, чтобы ты меня посвящал в вопросы своего здоровья?

— Да причём тут ты? — он явно раздражён и не идёт на контакт.

Его злит этот разговор, злит моя настойчивость. И мне бы остановиться, вижу же, что ничего хорошего он мне не скажет. Но всё ещё надеюсь услышать, что со здоровьем его проблемы не связаны. Возможно, что-то по работе, с депутатским креслом или бизнесом.

— Вить, ну я же волнуюсь…

— Да что мне твои волнения? — неожиданно он выходит из себя и начинает кричать. — Задолбала уже своим нытьём! Понятно? Вали отсюда и иди тортами своими занимайся! Прав был отец, что не пускал тебя!

— Что?

— От тебя одна нервотрёпка!

Глаза заволакивают слёзы. Вокруг всё плывёт, но я ещё пытаюсь не дать влаге разлиться. По-хорошему, мне бы сейчас хлопнуть дверью и послать его к чёрту. Пусть на маму свою орёт или на сестрицу припадочную. Но понимаю, что если уйду, то назад меня могут не пустить. И это сильно остужает мой пыл и тормозит разогнавшуюся гордость.

— Витя, перестань. Ну не хочешь говорить — не говори.

— Я и не собирался! Но ты же не можешь мне не выносить мозги? Пилишь, пилишь, пилишь. Сколько можно? Достала!

Он точно это мне говорит? Я его пилю? Это какое-то безумие! Всё вывернуто с ног на голову! Не узнаю его! Сдерживать слёзы больше не получается.

— Мне… уйти?

— Да! Вали! Разве я неясно сказал?

Я больше не знаю, что говорить. И не вижу ни малейшей зацепки, чтобы остаться. Разворачиваюсь и тихонько выхожу из палаты.

На минуту замираю в коридоре, чтобы успокоиться и вытереть слёзы.

В палате за спиной что-то с грохотом падает. Недолго думая, врываюсь обратно. Столик с лекарствами и какими-то медицинскими принадлежностями перевёрнут. Всё разбросано по полу: шприцы, осколки, инструменты… Витя сидит, закрыв лицо руками.

В несколько шагов пересекаю расстояние до него, обхватываю, прижимаюсь к нему и молчу, боюсь опять сказать что-то не то и вызвать очередной приступ агрессии.

— Витенька…

Он обнимает меня в ответ и утыкается лицом.

Дверь открывается, забегает медсестра, но не решается ничего выговаривать. Молча поднимает столик и собирает с пола инструменты. Кажется, ей это не впервой. Интересно, Витя уже устраивал тут аналогичный погром? Или у неё опыт общения с другими буйными пациентами?

— Лисичка, прости меня, — шепчет мне на ухо, когда медсестра выходит из палаты позвать санитарку, чтобы навела тут порядок. — У меня просто крыша едет…

— Витя, мы справимся…

— Нет, маленькая! Ты не понимаешь! Я — инвалид! Я не чувствую ног! Я никогда не смогу ходить! Думал поначалу, что это из-за обезболивающих. А на днях врач проверял — чувствительности нет. И если бы только ноги… Выше её тоже нет!

— Ну это же ещё не окончательно, ты только начал лечение….

— Олеся, ты слышишь, что я тебе говорю? Нет чувствительности вообще! Я не только калека, я теперь даже не мужик! Я ничего не могу, ничего не хочу! Вообще не понимаю, как жить дальше и зачем мне такая жизнь!

— Рано паниковать, — заявляю настолько уверенно, насколько позволяет шок от услышанного. — Если местные врачи не смогут тебе помочь, значит, поедем за границу. На Западе медицина далеко впереди. Наверняка, там и не такое лечат. Можно пока специалиста оттуда пригласить для консультации…

— Отец уже пригласил, завтра должен приехать…

— Ну вот видишь. Не накручивай себя раньше времени.

Возвращается медсестра.

— Виктор Борисович, вам нужно поспать, — тоном, не терпящим возражений, она озвучивает свои намерения, показывая на шприц, в который набирает лекарство.

После укола Витя быстро засыпает, а я тихонько ухожу. Приказываю себе не поддаваться панике и дождаться хотя бы завтрашнего визита врача. Но это легко только на словах. Внутри всё клокочет от волнения, как раскалённая лава, унять которую никак не получается.

Одно знаю точно: как бы ни сложилось и чем бы ни закончилось лечение, я никогда не оставлю мужа.