Глава 10

Год спустя

Странный день. В голову лезут дурные мысли, на душе неспокойно. Дважды с утра звонила в детский сад, чтобы убедиться, что Иришка в порядке. Воспитательница, наверное, решила, что я не в себе, но вежливо заверила, что с моей малышкой всё хорошо.

Написала Зойке и получила в ответ несколько жизнерадостных смайлов. Мужа тревожить не решаюсь. У него сегодня несколько встреч, не хватало ещё его отвлекать. В полдень не выдерживаю и отправляю ему сообщение в мессенджере:

«Позвони мне, пожалуйста, когда будешь свободен».

Скоро обед. Может, он выкроит для меня минутку? Мне бы только услышать его голос — я сразу пойму, не случилось ли что.

Сердце колотится, будто взбесилось. Если бы не рёбра, наверное, выскочило бы из груди как мяч. Пришлось бы ловить его по всей кондитерской. Не припомню за собой такого раньше.

Заказов сегодня много, на расслабление и посторонние волнения нет времени, успеть бы управиться в срок. Собираю торт на детский праздник. Готовлю форму, ацетатную ленту. Коржи тонкие, ровные — девочки-помощницы хорошо набили руку и никогда меня не подводят. Наношу крем и начинку, отправляю торт на стабилизацию в холодильник. Тут же берусь за следующий.

Руки работают почти механически. Это здорово успокаивает нервы, но сердце всё равно стучится о рёбра. Да что ж такое? На ПМС не спишешь, до него ещё далеко.

И Витя, как назло, не звонит. Понимаю, что он, скорее всего, совмещает обед и деловую встречу, а потому возможности набрать меня у него нет. Но можно же было хотя бы короткое сообщение написать, пока ехал в машине!

Злюсь… Не понимаю, на кого больше: на мужа — за то, что не перезванивает, или на себя — за то, что непонятно почему вдруг подняла панику на пустом месте.

Минутная стрелка на настенных часах пробегает круг за кругом. Я едва успеваю закончить с заказами и тороплюсь за Иришкой в детский сад. Радостная дочка скачет вокруг меня, пересказывая события сегодняшнего дня: что ела, с кем и во что играла.

— Представляешь, Валерик дёрнул Машу за косу и стянул резинку. А она заплакала.

— Почему? Ей было больно? — переспрашиваю на автомате, мозг с трудом переваривает поступающую к нему информацию.

Почему Витя не звонит? Всё ли у него в порядке? Ну вот что стоило хоть какой-то смайлик мне прислать, чтобы я перестала дёргаться? С другой стороны, у него рабочий день. Он не должен отвлекаться на всякую ерунду.

— Ну мама, разве ты не понимаешь? Без резиночки коса расплелась, и Маша стала похожа на Бабу Ягу!

— Она сама решила так или кто-то подсказал?

— Валерик сказал и стал смеяться.

По дороге пишу ещё одно сообщение мужу. Но оно тоже остаётся непрочитанным — значит, занят. Это меня немного успокаивает. Вероятно, и позвонить не смог из-за этого. Мало ли какие там у него могут быть дела…

Проходит ещё два часа. Места себе не нахожу, всё валится из рук. В это время Витя всегда уже дома. Иришка ждёт его поиграть перед сном, постоянно бегает смотреть в окно, не заехал ли во двор папин внедорожник.

Сообщения по-прежнему висят непрочитанными, и я решаюсь позвонить помощнику мужа. Он берёт трубку почти сразу.

— Макар, добрый вечер. Вы случайно не знаете, какие у Виктора Борисовича сегодня планы на вечер? Что-то я никак не могу с ним связаться.

— Олеся, тут такое дело… — слышу, что он начинает юлить и мямлить.

И как это понимать? Богатое воображение тут же подкидывает несколько версий, куда в такое время мог деться муж, и почему его помощнику не хватает смелости сообщить мне об этом. Мерзкая ревность тут же поднимает голову и расправляет плечи. Затолкать её обратно в дальний сундук не выходит. Пока Макар подбирает слова, я уже успеваю нарисовать себе кучу картинок с цензом восемнадцать плюс, на которых мой муж в главной роли.

— Вы телевизор сегодня смотрели? — наконец выдаёт помощник.

— Нет, как-то не до того было. А что там?

Не нравится мне его тон и загадки. Хватаю пульт и начинаю лихорадочно переключать каналы. Что ищу — не знаю.

— Местные новости?

— Да…

Ничего не нахожу, по всем каналам идут какие-то фильмы или передачи.

— Макар, я не могу ничего нащёлкать! — я на грани истерики. — Скажите, что именно искать, я посмотрю в интернете.

Видимо, у Вити в округе что-то произошло, и он, как депутат, должен присутствовать на ликвидации последствий. Это — вполне правдоподобное предположение, цепляюсь за него, как за спасительную соломку.

Макар опять замолкает. И я вдруг понимаю, что он не молчит, подбирая слова, а отключает звук. Так, будто советуется с кем-то, что мне можно сказать, а что — не стоит. Пауза затягивается, я же лихорадочно листаю новости на ноутбуке. И ещё до того, как помощник вновь подаёт голос, я останавливаюсь на сообщении о покушении на мэра.

Около полудня делегация из мэрии прибыла на открытие отремонтированного и переоборудованного диагностического отделения городской больницы. Всё случилось в считанные секунды. Когда мэр с охранниками вышли из машины и направились ко входу в больницу, из проезжавшего мимо автомобиля раздалась автоматная очередь. Два человека убиты, ещё несколько ранены. Ни имён, ни подробностей не сообщается.

Но какое отношение к этому может иметь Витя? У него сегодня встречи совсем в другом месте. Я слышала, что их семейная фирма участвовала в финансировании этого проекта. И его отец собирался присутствовать на открытии. Может быть, свёкор был там вместе с мэром и его ранили, а Витя поехал к нему в больницу? Но почему тогда он не позвонил и не сообщил об этом?

Наверняка мне нужно быть рядом с ним. И хотя с родителями мужа у меня натянутые отношения, правила приличия никто не отменял. Там могут быть журналисты. Да и вообще, не стоит давать лишний раз повод для слухов.

— Макар, так что случилось? Что-то с Борисом Григорьевичем? Его ранили? Он в больнице? Витя к нему поехал? Я тоже должна там быть? — тараторю со скоростью пулемёта.

— Олеся, извините, я не в курсе подробностей. Думаю, когда вы понадобитесь, с вами свяжутся.

Что за бред? Причём тут «когда понадоблюсь»? Я хочу быть рядом с любимым мужем в трудную минуту, когда он наверняка нуждается в моей поддержке!

Торможу себя и не вываливаю своё возмущение на Макара — вряд ли помощник Виктора знает о состоянии его отца, тем более что время уже нерабочее.

Набираю Вите, но телефон отключён. Логично, если он у отца в палате… А мог бы просто поставить на беззвучный! Так он хотя бы увидел, что я волнуюсь. Злюсь за то, что он мне ничего не сообщил, будто я — не жена, а пустое место. Ну как так-то? Ведь всё у нас было так хорошо…

Вконец измучившись от волнений и обиды, звоню свекрови. Она точно в курсе происходящего.

— Диана Александровна, здравствуйте. Я весь день сегодня не могу связаться с Виктором, волнуюсь. А сейчас вот Макар мне сказал…

Она не дослушивает мою запинающуюся речь и перебивает:

— Витя в тяжёлом состоянии.

— Что?

Она сказала: Витя? Я не ослышалась? Но он там причём? Может, она оговорилась? Но на всякий случай тут же уточняю:

— Что с ним? Где он?

— Ой, только твоих истерик сейчас не хватает, — отвечает с раздражением.

— Я всё поняла, уже успокаиваюсь и беру себя в руки. Так где он? В какой больнице? Я сейчас приеду!

— Зачем тебе ехать? Сиди дома и занимайся ребёнком. Журналистов сюда всё равно не пускают.

Причём тут журналисты? Неужели она не понимает, что я волнуюсь? А теперь, когда я узнала, что с ним что-то случилось, то я вообще уснуть не смогу!

— Нет-нет, я должна его увидеть. Понимаете, у меня с утра сегодня душа была не на месте, я вся извелась… Как чувствовала. Мне обязательно нужно с Витей повидаться!

— Тебя к нему всё равно не пустят, он в реанимации. Да и поздно уже, время для посещений до семи вечера.

— А вы… там?

— Я — конечно, я же мать.

Хочу закричать, что я — жена и имею право находиться рядом с мужем. Они не могут мне запретить! Но вовремя останавливаюсь и пытаюсь говорить как можно спокойнее.

— В какой он больнице? Я попробую, попрошу, может быть, и меня пустят.

— Я же сказала — нет, не до тебя тут, — произносит сухо и безапелляционно, будто робот.

Какие же мои свёкры всё-таки тяжёлые люди! Ну что ей стоит войти в моё положение и помочь? Или хотя бы проявить сочувствие и поговорить другим тоном…

— Но вы можете мне хотя бы сказать, что с ним случилось?

Я по-прежнему ничего не понимаю! Ну не мог же Витя оказаться рядом с мэром во время покушения? Тогда что с ним, и причём тут мэр?

— Огнестрельное ранение. Прооперировали, но в себя ещё не приходил. Врачи не дают никаких прогнозов, — в её голосе слышится усталость, наверняка она там уже много часов и извелась не меньше меня.

Мне жаль её. Свекровь уже немолодая и не совсем здоровая женщина. Если бы она не отталкивала меня, я бы с радостью её поддержала.

— Когда мне можно будет его увидеть?

— Я же говорю — он без сознания. Когда придёт в себя. Если придёт… — всхлипывает.

И, наверное, только в этот момент меня накрывает панический ужас…

Всю ночь сижу, лечь не могу — тут же начинаю задыхаться. То рыдаю, то просто пялюсь в одну точку, раскачиваясь вперёд-назад. Трясусь, зубы стучат, будто замёрзла.

Никогда не умела молиться, ни одной молитвы вспомнить не могу, только какие-то обрывки. Гоняю их в памяти туда-сюда, пытаясь слепить и прошептать что-то правдоподобное.

Утро наступает медленно. Сначала в темноте звонит будильник, оповещая о необходимости вставать и готовить для Вити завтрак … Только кому он сегодня нужен так рано?

Постепенно за окном светлеет. Вынуждаю себя подняться, накормить и собрать Иришку в садик. Перед самым нашим уходом приезжает Макар за какими-то документами. Мир не остановился от того, что Витя попал в больницу. Земля всё так же движется вокруг своей оси, депутаты собираются в сессионном зале… Им плевать, что один из них сейчас лежит, подключённый к аппаратуре, в палате интенсивной терапии и борется за жизнь.

В первый момент появление помощника меня радует. Может быть, Витя пришёл в себя и дал ему какие-то указания?

— Макар, ну что там? Есть какая-то новая информация? Как Виктор Борисович?

Он почему-то избегает смотреть на меня.

— Я деталей не знаю, меня не посвящают.

Но наверняка он в курсе и знает куда больше, чем говорит!

— А что произошло? Вы были вместе с ним? Как это вообще случилось?

— Извините, Олеся, я дал подписку о неразглашении. Пока идёт следствие, не имею права.

Выудить из него подробности не удаётся. Интересно, это и правда тайна следствия? Или так семья мужа пытается оградиться от меня? Бред…

Макар с виноватым лицом уходит, но перед этим всё-таки проговаривается, в какой больнице Витя лежит. От свекрови нет никакой информации, хотя мы договорились, что она будет держать меня в курсе. Неужели она не понимает, что мне тоже очень тяжело, и неведение сводит с ума?

В больничном дворе дежурят журналисты, но в здание их не пускают — везде охрана, через которую не пробиться. Вот что значит клиника для избранных.

Папарацци меня узнают и набрасываются с вопросами, преграждая путь ко входу в отделение. Чуть не плачу. Не собираюсь с ними сейчас разговаривать! Да и нечего мне им сообщить.

Их так много! Они галдят, выкрикивая вопросы, теснят меня, окружают. Вот-вот затопчут… Страшно! Как мне вырваться из этой толпы?

После бессонной ночи реакции замедлены, в голове туман, всё видится в искажённо тёмном свете, а сердце разрывается от боли. Поначалу спокойно отвечаю, что не намерена давать никаких комментариев, и прошу пропустить меня. Потом просто замолкаю, рассчитывая на то, что так они быстрее оставят меня в покое. Но этого не происходит, мне ни на шаг не удаётся приблизиться к зданию. А когда меня начинают толкать с разных сторон, я пугаюсь, паникую и кричу изо всех сил:

— Пустите меня! Пустите немедленно! Я подам на вас в суд за нападение!

Охранник, который вышел на крыльцо на перекур, решает наконец вмешаться. Но освободить меня из плена этих шакалов не так-то просто, приходится вызывать подкрепление.

Держусь ровно до того момента, как попадаю в холл, и девица за стойкой, глянув на мой паспорт, заявляет:

— Я не могу вас пропустить, вас нет в списке лиц, которым разрешены посещения.

Волнение за Витю, бессонная ночь, стресс от нападения журналистов и эти слова, оказавшиеся последней каплей, — всё вдруг закручивается в тугой узел и сдавливает горло. Дышать становится невыносимо трудно, из глаз непроизвольно льются слёзы. Чувствую себя надувным шариком, из которого выпустили воздух. Сдуваюсь, теряя последние силы, мужество и терпение. Меня будто выкинули из самолёта и забыли дать парашют. Лечу в бездну без страховки и надежды на спасение. Как выжить при столкновении с землёй?

Не знаю, куда идти и где взять силы, чтобы сделать хотя бы шаг. Где-то там, наверху, в этом здании лежит Витя и нуждается в моей поддержке. Но эти люди почему-то не понимают очевидного и не пускают меня к нему. Почему? Что я им сделала?

Отгораживаюсь от мира ладонями — кажется, так удастся хоть немного сохранить лицо и сдержать стремительно утекающий из меня воздух. Даже тогда, на автобусной остановке, когда осталась без документов, денег и телефона, было не так плохо и страшно. Потому что сейчас вместо опоры — зыбучие пески, грозящие безвозвратно засосать в себя, не давая ни малейшего шанса удержаться на поверхности…

Сколько я так стою? Не знаю. Время будто вообще перестаёт существовать, а меня выбрасывает в параллельную реальность. Без входа и выхода.

Кто-то аккуратно касается моего локтя. Неохотно отодвигаю ладонь от глаза, и вижу того охранника, который первым кинулся спасать меня от журналистов.

— Вам разрешили пройти. Идёмте, я провожу.

Двигаюсь машинально, всё ещё не веря в свою удачу. Поднимаемся на лифте. Я настороже, веры в доброту и человечность больше нет. Стоит дверям разъехаться, а мне — сделать шаг на этаж, как на меня налетает женщина. Вернее, таковой её можно назвать лишь с большой натяжкой, скорее — разъярённая фурия.

— Какого чёрта ты сюда припёрлась? Тебе же сказали не лезть! Что за концерт ты устроила внизу? Стать звездой жёлтой прессы решила? Да мы тебе за это такой штраф влепим, что ты ни копейки не получишь по контракту, ещё и должна окажешься!

Витину сестру я, конечно, сразу узнаю, хоть виделись мы с ней лишь однажды — на нашей свадьбе. Она замужем за иностранцем, живёт за границей, сюда приезжает крайне редко по особым случаям. Сейчас как раз именно такой.

Её лицо искажено яростью, она шипит на меня, разбрызгивая слюну и не особо заботясь о том, как выглядит в этот момент со стороны. Конечно, сейчас её никто не фотографирует и не снимает на видео, можно быть собой и без стеснения демонстрировать свою сущность. Вернее, вместо буквы «щ» в этом слове должна быть «ч», так куда правильнее и объективнее.

— Даже не надейся, что ты или твой выродок сможете претендовать на какое-то наследство! Я видела ваш контракт, там чётко написано, что тебе не достанется ни-че-го! Так что не разыгрывай тут скорбную вдову, тебе это ровным счётом ничего не даст. Уматывай отсюда и пакуй барахло!

Вдову? Наследство? Что? Нет! Этого не может быть!

— Елизавета, всё, достаточно. Дай ей пройти, раз уж пришла.

Свекровь, как обычно, говорит строгим, немного механическим голосом. Железная леди… Я бы тоже хотела быть такой, уметь так себя держать. Боже, если Лиза сказала правду, то как Диана Александровна вообще ещё жива и так спокойна? Или её накачали какими-то препаратами?

— Пойдём, Олеся.

Не глядя на меня, свекровь поворачивается и делает несколько десятков шагов по коридору, а затем останавливается возле одной из дверей. Плетусь за ней. Ноги всё глубже проваливаются в зыбучий песок. Кажется, чувствую его уже даже во рту. Ещё несколько метров, и засосёт окончательно. Мне не выбраться.

Когда ступаю в палату, то в первый момент ничего не вижу — будто песок добрался до глаз. Откуда-то издали слышу равномерный писк приборов и механический голос свекрови:

— Он всё ещё не пришёл в себя.

Приходится приложить усилия, чтобы разлепить глаза, очистить их от песка и оглядеться.

Витя лежит на высокой кровати, весь обвит трубками, как будто спит. Но узнать в этом мужчине моего жизнерадостного красавца-мужа очень трудно. Он белый как мел. Кажется, даже губы утратили свой цвет. Но главное — живой! Эта дура бесчувственная меня на понт брала!

Снова непроизвольно начинаю плакать. Подхожу ближе и слегка касаюсь его руки, сжимаю пальцы своей ладонью. Стула рядом нет, присесть на кровать не решаюсь, опускаюсь на пол — на корточки, касаюсь коленями пола и целую его руку. Она тут же становится влажной от моих слёз.

Если бы я только могла ему хоть чем-то помочь! Всё готова отдать, лишь бы он открыл глаза, встал и пошёл домой…

— Пойдём, деточка, — мне на плечи ложатся руки свекрови.

Я и забыла, что всё это время она была в палате вместе со мной…

Следую за ней как зомби. Мы приходим в какую-то комнату. Видимо, её специально оборудовали для родственников лежащих тут тяжёлых пациентов.

Диана Александровна подаёт мне стакан, пахнущий каким-то лекарством.

— Выпей и успокойся. Нам остаётся только ждать и молиться. Не стоит раньше времени впадать в отчаяние.

— А что говорят врачи?

— Разное говорят. Но пока ничего определённого. Пуля прошла очень неудачно, задев жизненно важные органы. Он нетранспортабельный, за границу его в таком состоянии везти опасно. Так что остаётся положиться на наших эскулапов и волю божью.

Немного успокоившись, ловлю себя на мысли, что металл из тона свекрови исчез. Она говорит через боль, её голос вибрирует, хотя заметно, что она пытается сдерживаться. Трудно представить страдания женщины, которая вынуждена со стороны наблюдать за своим тяжело раненым сыном, не имея возможности ему помочь…

Она никак не комментирует поведение дочери. Видимо, каждый в их семье переживает трагедию по-своему. И каждого можно понять…