Глава 4

Олеся

Штейнберг проводит нас с Иришкой через прихожую в небольшую комнату, похожую на кабинет. Только вопреки моему представлению о кабинетах тут нет массивного дубового письменного стола, а вдоль стен — никаких стеллажей с книгами. Конечно, зачем книги современным депутатам? Разве они умеют читать?

Впрочем, стол в комнате есть, но он обычный, современный, с компьютером. Вокруг него стоит несколько мягких стульев, под стенами — диванчик и изящный сервант. Хозяин кабинета… пьёт? Внутри сразу поднимается волна протеста, у меня стойкая аллергия на алкоголь и употребляющих его людей.

— Присаживайся, — пижон указывает мне на один из стульев.

Сажусь на край. Чувствую себя очень неуверенно. На душе неспокойно. Может быть, я зря позволяю втянуть себя в эту авантюру?

Иришка с интересом осматривается. Как сорока, выискивает то, что блестит. С ужасом понимаю, что она вполне может дотянуться до серванта и его содержимого.

В сумочке у меня всегда предусмотрительно лежат блокнот и несколько разноцветных ручек. Достаю и протягиваю их дочери. Это позволит занять её на некоторое время и оттянуть момент, когда она начнёт совать свой нос туда, куда нельзя.

— Начнём с подписки о неразглашении, — мужчина кладёт передо мной лист бумаги с отпечатанным текстом.

Пробегаю по документу глазами. Отдаю себе отчёт, что объегорить меня — как раз плюнуть. И не исключено, что в бумагах, которые мне сейчас подсунут на подпись, будет миллион подводных камней и дополнительных условий мелким шрифтом. Но денег на хорошего адвоката у меня нет. Да и где я могла его найти за такое короткое время? А с учётом того, что от меня требуют неразглашения, то и привлекать постороннего человека, наверное, мне не позволят.

Суть предложенной бумаги: я обязуюсь держать язык за зубами и никогда никому не рассказывать ни о фиктивности нашего брака, ни о настоящем отце моей дочери, ни об условиях договора с депутатом. Догадываюсь, что это не шутки. В случае нарушения — санкции очень суровые. Я и без этого понимаю, что обязана помалкивать.

Не увидев ничего крамольного, ставлю подпись.

— Хорошо, я подписала. Но прежде чем дам своё согласие, мне нужно озвучить требования.

Мужчина в этот момент звонит кому-то.

— Витя, давай к нам.

— Во-первых, наш брак будет фиктивным…

— Погоди, — прерывает меня Штейнберг. — Сейчас придёт жених — с ним и обсудите. А то я свахой себя чувствую. Ну уж нет, свечку я вам держать не собираюсь, это как-то без меня.

— Так вы и есть сваха, самая настоящая!

Он недовольно хмыкает.

Замолкаю, не видя смысла в дальнейшем сотрясании воздуха, и переключаюсь на Иришку. И так увлекаюсь рисованием котика, что чуть не пропускаю звук открывающейся двери.

Поднимаю глаза на вошедшего и… забываю, как дышать. Это галлюцинация? Ведь он сказал, что никогда не вернётся! Впиваюсь руками в сидение стула, чтобы не упасть.

Он тут случайно? Или он и есть тот депутат, за которого я должна фиктивно выйти замуж? Вот так влипла…

— Привет, Лисичка! Удивлена? Признаться, я тоже удивился, когда Миша мне предложил тебя в жёны.

Виктор весьма расслаблен. Я бы даже сказала, что его забавляет происходящее.

— Что всё это значит? Какого чёрта? Что за цирк ты устроил? — моему гневу нет предела. — Я ухожу. Поищи себе другую дуру!

Вскакиваю, начинаю забирать у Иришки блокнот и ручку, но она не хочет их отдавать и пускается в рёв.

— Олеся, ну что за детский сад? — Виктор быстро ориентируется, отбирает у меня блокнот и возвращает ребёнку. — То есть окажись на моём месте кто угодно другой, ты бы согласилась, а мне отказываешь?

— Да! Тебе отказываю!

— И чем я хуже других? По-моему, когда мы расставались, ты была огорчена этим обстоятельством.

Напрасно он это сказал! Меня окончательно срывает с тормозов.

— Нет! Не хочу с тобой никаких дел иметь! — выплёвываю, повышая голос. — Ты — ненадёжный! И подлый! Ты…

— Стоп! — вмешивается Штейнберг. — Вы забываетесь, господа. Мы говорим не о ваших шашнях, а о нашем общем деле, за которое ты, Олесенька, получишь приличную сумму денег. Или она тебе уже не нужна?

Чёрт! А ведь он прав… Сама не понимаю, почему появление этого эгоистичного павлина вызвало у меня такой стресс. Всё в прошлом, больше я на его удочку не попадусь.

— Ну ладно, — говорю почти миролюбиво. — Давайте обсудим мои условия. И если вы согласитесь их принять, тогда и поговорим об остальном.

Мужчины переглядываются, но не перебивают.

Мне, между тем, удаётся взять себя в руки, и голос звучит уже спокойно и уверенно.

— Во-первых, как изначально предлагал Михаил, наш брак будет фиктивным. То есть никакого интима!

С восторгом смотрю, как вытягивается лицо у Виктора.

— Нет, так дело не пойдёт. Мало того, что мне приходится жениться… — он осекается, будто собирался сказать «непонятно на ком», но вовремя спохватывается. — Так вы мне предлагаете стать монахом? Или ходить налево? А если папарацци пронюхают?

— Как я понимаю, тебе главное — выиграть выборы. До них придётся как-то потерпеть, пока есть необходимость пудрить мозги избирателям. А потом уже всё можно, мнение людей тебя волновать не будет. Ведь так обычно поступают депутаты?

— Ладно, поприкалывались и будет. Давай ближе к делу. Фиктивный — не фиктивный, решим по ходу. Насиловать тебя я не собираюсь. Но если ты будешь не против, то с удовольствием тряхну стариной.

Чувствую, что настоять мне не удастся. Да и как это записать в договоре? Разве есть для такого приличная официальная формулировка?

— Из кондитерской я не уйду, даже не надейтесь.

— И как ты себе в таком случае представляешь участие в мероприятиях перед выборами? Нужно будет ездить на встречи с избирателями…

— А как же тогда заказ для вашей внучки?

— Для Машеньки сделаем исключение, — совершенно наглым образом улыбается Штейнберг.

— Так все хотят исключений! А некоторым заказчикам никак не откажешь.

— Ну, значит, заказы минимизируем, придётся выкручиваться. Но учти, не более нескольких часов в день!

— Ещё Иришку нужно в детский сад устроить.

— Не вопрос, определим её в хороший частный садик, — в разговоре больше участвует Михаил, а Витя в основном пялится на меня своим грязным похотливым взглядом. За то время, что мы не виделись, он наверняка остался таким же кобелём.

— А что с дочкой будет, когда всё закончится? Вдруг она привыкнет к…? — не могу подобрать подходящее слово вместо «папа».

— А что делают дети, когда родители разводятся? — Михаил отвечает вопросом на вопрос. — Ничего не делают, живут дальше, только с одной мамой.

Бедная моя девочка…

Обсуждаем детали моей роли в предстоящем долгоиграющем спектакле и планы на ближайшие дни. Говорит в основном Штейнберг. Похоже, он тут главный сценарист. Виктор лишь изредка останавливает его, комментируя или задавая уточняющие вопросы. Вроде бы речь обо мне и разговаривают со мной, но складывается впечатление, что они обсуждают всё это вдвоём. Чувствую себя зрителем, третьим лишним. Так и хочется спросить: «Я вам не мешаю?».

Но в кабинете нас четверо. И очень быстро Иришка напоминает о себе. Рисовать ей надоедает. И пользуясь тем, что взрослые не обращают на неё внимания, дочка начинает исследовать помещение. Сначала осторожно, затем чуть увереннее. Я краем глаза контролирую её движения, но не торможу, пока ничего страшного она не делает.

— Значит, завтра в девять у нас нотариус. Не забудь паспорт, — Михаил делает паузу и смотрит на меня. — Затем Олеся с Ангелиной займутся свадебным платьем и гардеробом…

— А Иришка?

Вопрос важный, потому что оставить ребёнка в кондитерской на девочек в моё отсутствие вряд ли уместно — они и так завтра будут работать за меня. Но не таскать же малышку за собой по магазинам! Она точно не даст ничего выбрать.

— Я организую ей няню и форсирую вопрос с детским садом, — Михаил делает какую-то пометку в ежедневнике. — И девочке тоже надо гардероб сменить, я дам на этот счёт указания Ангелине. А мы с Виктором поедем в офис…

В этот момент раздаётся грохот — Иришка, добравшись до письменного стола, роняет подставку для ручек. Содержимое подставки мгновенно оказывается на полу, разлетаясь в разные стороны. Одна из ручек разваливается на части. Я в ужасе хватаюсь за голову, а дочку происходящее веселит, она хохочет.

— Да что же это такое? — Виктор крайне недоволен, даже взбешён. — Это не ребёнок, а терминатор какой-то! Ты что, вообще её не воспитываешь?

Грубый крик пугает малышку, и та начинает плакать. Я бросаюсь её успокаивать, а Штейнберг пытается сгладить инцидент и что-то негромко говорит Виктору. Но тот ругается:

— Ты предлагаешь привести мне их в свой дом? Она же мне тут всё к чёрту разнесёт! Камня на камне не оставит!

За три года он ничуть не изменился — остался таким же бездушным эгоистом. Можно подумать, катастрофа случилась — ручки рассыпались! И с этим человеком я собираюсь заключить фиктивный брак на целых пять лет?

— Витя, не кипишуй. Наймёшь няню, она будет следить, чтобы девочка ничего не трогала. Уберёшь всё из зоны доступа…

Михаил, похоже, тоже не видит в случившемся ничего криминального. Но разве ж этого индюка можно переубедить?

— О боже! В который раз убеждаюсь, что эта авантюра не для моих нервов! Какой-то театр абсурда.

— Да перестань ты паниковать! Всё образуется. Дети — это не так страшно, как кажется на первый взгляд. Пакости они начинают творить, когда становится скучно. Ну и когда перед носом много соблазнов. Если их развлекать, все запрещённые вещи убрать повыше, всё чётко организовать и спланировать, то будет порядок!

У Штейнберга звонит телефон, он выходит из кабинета, чтобы ответить.

А мне вдруг становится безумно смешно. Большой и грозный мужик устроил истерику, рассердившись на маленькую девочку. Можно подумать, она натворила что-то такое непоправимое. Не могу сдержать улыбку.

— Смеёшься? Учти, я потом вычту всё это из твоих денег!

— А ты, оказывается, не только похотливый кобель, который использует людей для удовлетворения своих прихотей, но ещё и мелочный жмот! Моя Иришка — нормальная, активная и любознательная девочка! А ты ведёшь себя просто ужасно!

— Попридержи язык! Ты тут пока ещё никто. Сама тоже далеко не святая! Плакала крокодильими слезами, когда я уезжал, и тут же прыгнула в койку к другому! Когда ты залетела? Через неделю, через две после моего отъезда? От восьмого июня отнять девять месяцев несложно! Если я — похотливый кобель, то кто тогда ты?

— Что? Что ты себе позволяешь? — я потрясена…

— Говорю прямо то, что о тебе думаю. Так что не строй из себя святую. У самой рыльце в пушку. Угомони своего ребёнка и подумай, как сделать так, чтобы впредь она ничего тут не трогала.

— Дядя, нельзя злиться и кричать. Ты лопнешь от злости. Как воздушный шарик, — вмешивается успокоившаяся Иришка. — Бах, и нету, — разводит руки в стороны.

Дочка смотрит на него серьёзно. Её слова ни капли не успокаивают Виктора, наоборот, он собирается продолжить свой гневный монолог, но я выпаливаю:

— Слушай, если ты такого плохого мнения обо мне и моей дочери, то зачем весь этот цирк? Найди себе другую — святую с правильным ребёнком, который будет спокойно сидеть там, где его посадят, и смотреть в одну точку.

— Было бы у меня чуть больше времени — нашёл бы!

— Какой же ты урод!

Он воспринимает мои слова спокойно. Просто пожимает плечами.

— Не просто урод, а богатый урод. Называй вещи своими именами. И за это ты готова мне всё простить, правда?

Он уже выпустил пар, в голосе нет ни тени истерики или недовольства, а лишь сплошной неприкрытый цинизм. Зато я завожусь и мысленно становлюсь в стойку, чтобы прыгнуть и вцепиться ему зубами в глотку.

— О, а у вас всё тихо-мирно? — Штейнберг возвращается. — Я думал, вы тут всё разнесёте. Вон, полный сервант посуды. Как-то даже скучно с вами.

— Миша, не начинай… Лучше отвези нашу гостью с терминаторшей домой. А я распоряжусь, чтобы здесь убрали, и отдохну. Иначе завтра буду, как варёный овощ, устал как собака. Вот это вот, — показывает в сторону Иришки, — для меня слишком.

— А как же ты собираешься играть роль её отца, если она тебя так раздражает? — какой-то чёрт кусает меня за пятую точку, и я решаю Виктора потроллить.

— Как? На успокоительных! Михаил, запиши себе, пусть врач назначит мне что-то посильнее. Иначе, боюсь, не справлюсь с главной ролью в твоём спектакле.

И в это чудовище я когда-то была влюблена?

Перед подписанием документов ещё затемно прихожу в кондитерскую. У меня есть несколько часов, чтобы сделать девочкам необходимые заготовки и потом быть спокойной, что все заказы будут выполнены. Как некстати эта дурацкая затея с женитьбой…

Не покидает ощущение, что я совершаю огромную ошибку. И вроде бы всё правильно: пять лет мы с дочерью проживём в достатке, а по окончании этого срока получим большую сумму. У дочери в свидетельстве о рождении появится хотя бы формальный отец. У неё будет нормальное детство, её никто не будет дразнить в школе безотцовщиной, никто не будет издеваться и смеяться над ней. Даже если папаша фиктивный. Хочу, чтобы дочь была счастливее меня. С ужасом вспоминаю свои школьные годы…

После вчерашнего инцидента плохо себе представляю, как мы сможем прожить с Виктором пять лет бок о бок, если Иришка его так злит. Не удивлена, что он дожил до тридцати и до сих пор не женился, не обзавёлся детьми. Такие, как он, умеют любить только себя. А других людей просто используют или терпят, пока им это выгодно. Не сомневаюсь, что со временем он выставит нас за дверь и даже ручкой не помашет, как в прошлый раз. Воспоминания остры и болезненны, словно это было вчера, а не больше трёх лет назад.

Только на сей раз я ни за что не позволю ему завладеть моим сердцем! Тогда я была восемнадцатилетней дурой, которая не видела в жизни ничего хорошего, и тут же лужицей растеклась, стоило почувствовать к себе доброе отношение. Теперь я изменилась. Я — взрослая самодостаточная женщина, мать. Я зарабатываю на жизнь и стараюсь обеспечивать Иришку всем необходимым, хоть это и непросто.

Прислушиваюсь к себе, чтобы понять, что чувствую к Виктору теперь. Ничего! Только раздражение, возникшее после вчерашнего концерта, и недоумение, зачем они со Штейнбергом всё это затеяли? Куда логичнее и честнее было ограничиться женой без ребёнка, если он так не любит детей, но ему непременно нужно иметь семью. Со смехом вспоминаю, как он был зациклен на контрацепции.

Зачем я в это влезла? Заранее знаю, что не раз пожалею о своём решении… Но всё равно подписываю документы. Брачный контракт предусматривает, что мы с Иришкой не претендуем на его имущество ни в случае развода, ни в случае его смерти. По договору нам выплатят крупную сумму пропорционально длительности нашего брака за вычетом штрафов, если таковые будут начислены.

Мне очень неприятна эта процедура. Несмотря на огромные деньги, положенные нам с дочерью по окончании контракта, текст договоров и сама атмосфера, в которой происходит подписание, кажутся унизительными. Со мной почти никто не разговаривает — всё решается без меня. Никому и в голову не приходит предложить мне высказать свои пожелания и внести правки в договор. Меня даже не спрашивают, всё ли мне понятно и со всем ли я согласна. Инстинкт самосохранения отчаянно вопит, чтобы не смела вестись на кажущиеся радужными перспективы. В который раз ругаю себя за принятое решение, но обратной дороги уже нет.

Виктор сегодня выглядит свежее. Он всё так же красив и сексуален, как раньше. Когда-то я любила его и мечтала, что мы будем вместе. И вот теперь моя давнишняя мечта исполняется: через два дня я стану его законной женой, но никакой радости от этого не ощущаю. В нашу с дочкой сторону он не смотрит, почти непрерывно переговариваясь со Штейнбергом и ещё одним мужчиной, который представился адвокатом. Они все напряжены. Но меня, естественно, ни во что не посвящают. Я — такой же наёмный работник предвыборного штаба со своим кругом обязанностей, как и все вокруг.

Когда подписание и заверение документов окончено, Ангелина знакомит меня с женщиной средних лет, представляя её как няню Тамару Георгиевну. Иришка уходит с ней очень неохотно, со слезами. Расставаться с доченькой страшно, я ведь совсем не знаю эту женщину, не уверена, могу ли ей полностью доверять. Но время поджимает, и мы с Ангелиной садимся в машину и уезжаем. Игра начинается, мне следует как можно скорее вжиться в новую роль.

По дороге в торговый центр заезжаем в ЗАГС, чтобы заполнить графу «отец» в свидетельстве о рождении дочери. Виктор уже ждёт нас, процедура занимает совсем немного времени, после чего мы с ним разъезжаемся в разные стороны.

Одно важное дело сделано. Даже если он не выиграет выборы, и мы через два месяца разведёмся, у моей дочери будет отец. Уже только ради этого стоило ввязываться в сомнительную авантюру.

Мысли о предстоящей свадьбе вызывают во мне скорее раздражение, чем восторг. Но только до того момента, пока я не начинаю примерять платья. Каждая девочка в детстве и юности мечтает побывать невестой и покрасоваться в красивом белом платье. И я, конечно же, не исключение. Внутри всё замирает, когда бросаю на себя взгляд в зеркало. Примеряю несколько платьев одно за другим. Все мне нравятся, каждое по-своему бесподобно. Глаза разбегаются!

Ангелина негромко переговаривается с консультантами салона, в результате чего делает выбор. Приходит швея, в нескольких местах подкалывает платье булавками, чтобы подогнать его по фигуре.

— Как и договаривались, готово будет к завтрашнему утру.

Мы отправляемся по магазинам. Оказывается, у Ангелины есть список того, что нам предстоит купить, включая чулки и нижнее бельё. Чувствую себя крайне неловко — какой-то неодушевлённой куклой, которой вертят, как хотят, наряжают по своему вкусу и желанию. Но выразить протест не рискую. Откуда мне знать, что принято носить у депутатов? А в договоре прописано, что каждый шаг в сторону карается штрафом. Лучше уж я буду послушно натягивать на себя то, что говорят. С меня не убудет.