Глава 21

Мария.

Как сказать человеку, что его единственный самый дорогой человек ушел?

Не на работу, не гулять и даже не к кому-то другому. Ушел из жизни. Не потому? что болел – это ещё можно понять, подготовиться и, конечно, всё равно не принять его уход.

Хотя, как вообще можно к такому подготовиться? Я в свои 17 лет не смогла подготовиться к уходу мамы.

А когда твой самый родной человек ушел вот так, вдруг, потому что какие-то отморозки, на спор, от скуки, решили кулаки почесать, хвастаясь друг перед другом своей силой? и вышли втроем на одну женщину?

А как сказать ребенку, что его мамы больше нет? Единственной, самой любимой и родной, больше нет. Она никогда больше не обнимет его перед сном, не поцелует или даже не отругает за порванные штаны. Да пусть бы ругала каждый день, только бы жила!!

– Наденька, Маша, я считаю, что я должен сам Егору о его маме рассказать, – это сказал нам Роман Петрович утром, когда мы узнали о том, что Варвары больше нет, – сам и не при всех. Мужчины плачут, но не при женщинах…

Возразить на это было нечего, и мы с Надеждой Федоровной согласились.

– Наденька, а ты Аннушке расскажи. Она девочка, лучше будет, если ей об этом ты сообщишь, согласна?

– Да, Ромушка, согласна.

От такого обращения Надежды Федоровны к своему мужу у меня защемило в груди – столько было тепла и любви в этом обращении женщины к своему мужу!

Дети спустились на завтрак уже умытыми, но всё равно ещё сонными и пахнущими тем особенным утренним запахом детства. Ещё год, два и от них этот запах уйдет. Подростковые изменения внешности, а с ней и запаха – неизбежность. Природа возьмет свое. Так должно быть и так будет, а пока…

Пока они ещё дети, и им сегодня предстоит узнать совсем не детскую новость.

– Доброе утро! – Анюта переобнимала всех нас по очереди. Досталось и мне её обнимашек.

– Доброе утро! – Егор замялся, явно не зная как быть ему.

– Доброе! – Надежда Федоровна пришла на выручку мальчику и обняла его первая. Он в ответ обнял, смущаясь и явно не совсем зная, как быть.

Я не стала смущать мальчика объятиями, просто погладила его по голове, попытавшись заодно и пригладить его вихры. Мы решили, что сначала накормим детей, а уж потом будут серьезные разговоры. Нам, взрослым, есть не хотелось, но мы все понимали, что день у всех будет не из легких, поэтому пришлось заставлять себя съесть хоть пару ложек каши.

После того, как дети позавтракали, Роман Петрович обратился к Егору:

– Егор, я хочу с тобой поговорить.

Мальчик взволнованно вскинул свои глазенки на адмирала.

– Пойдем в мой кабинет. Там нам будет удобнее!

Услышав это, даже Анюта притихла. Хотя она, в силу своего характера, ну и, конечно, ещё не зная всего, щебетала за столом больше всех.

Едва мужчины ушли в кабинет, мы с Надеждой Федоровной переглянулись и она обратилась к Анюте:

– Аннушка, я должна тебе рассказать то, о чем там сейчас говорят дедушка и Егор.

Слез у девочки не было. Зато была фраза:

– Егор сказал, что сегодня утром к нему приходила мама и сказала ему, что очень любит его, но уезжает.

Мы с Надеждой Федоровной, услышав это, переглянулись. Именно под утро Варвара и умерла.

– Бабушка, это был её дух, да?

– Да, Аннушка, это была её душа. Так мама Егора прощалась с ним.

– Теперь понятно, почему она сказала Егору, что больше не приедет, а будет ждать его там. И взяла с Егора слово, чтобы он долго к ней не приезжал. Очень долго! И что она всегда будет с ним рядом и всегда будет его любить и ждать. Очень долго ждать. Бабушка, а очень долго – это всю жизнь?

– Да, Аннушка, мама Егора завещала ему прожить долгую жизнь.

– Это хорошо, – кивнула Анюта и затихла.

Роман Петрович и Егор вышли из кабинета, держась за руки, и я видела, как Роман Петрович едва кивнул головой на вопросительный взгляд жены. Мальчик был сосредоточен и серьезен. Едва они вошли в гостиную, он отпустил руку мужчины и подошел к Надежде Федоровне.

– Надежда Федоровна, мне Роман Петрович сказал, что я теперь буду жить у вас.

– Если ты, конечно, не возражаешь! – тут же откликнулась она.

– Нет. Не возражаю! Мне только надо свои вещи забрать.

– Конечно, заберем! – кивнула она мальчику, – всё, что ты хочешь забрать, то и заберем.

– Бабушка, а у Егора теперь тоже будет своя комната?

– Конечно, будет! У нас же есть на втором этаже одна гостевая спальня. Вот теперь она и будет комнатой Егора. Согласен, Егорушка?

– Да.

– Ну, вот и хорошо!

– Наденька, вы тут помогите Егору устроиться, а мне ехать надо. Надо оформить все бумаги, ну и прочее, – тяжело вздохнул Роман Петрович.

Роман Петрович уехал заниматься похоронами Варвары, а мы занялись устройством Егора.

Комната, которую Надежда Федоровна назвала гостевой, была напротив моей, точнее, комнаты Игоря, которую сейчас занимала я. Можно было предположить, что она будет зеркальным отражением, но нет. Она была больше и имела балкончик.

– Мы эту комнату когда-то отдали Евгении. Она не могла спать с Игорем в одной кровати, говорила, что не высыпается! – усмехнулась Надежда Федоровна. Я кивнула, Анюта мне про это говорила, так что да, я знала, что её родители не спали в одной спальне. Я то кивнула просто, не задумываясь, а вот Надежду Федоровну моё согласное кивание головой, похоже, озадачило, но она продолжила:

– Но Евгения здесь была всего три раза. Аннушка тогда совсем маленькая была и, должно быть, не помнит уже этого. Не любила её мать к нам приезжать. Ей у нас …

– Море было холодным, – закончила фразу я, – мне Анюта рассказала.

– Да, – согласно кивнула Надежда Федоровна и тяжело вздохнула.

– У этой женщины потрясающая способность получать всё самое лучшее, – произнесла я, вспомнив, что и в их доме в Ромашкино у Евгении была самая лучшая комната.

– Да. Вот только ценить она это не умеет! – закончила разговор Надежда Федоровна, явно имея ввиду не только комнату. Упс! Неудобно получилось.

– Надежда Федоровна, не хочу, чтобы Вы не правильно меня поняли! Я сейчас имела ввиду только комнату. В их доме в Ромашкино у Евгении тоже комната самая лучшая. Была.

Я поймала удивленный взгляд Надежды Федоровны и вздохнув, рассказала, как ходила с Анютой к ним домой сначала за вещами для Анюты, когда она в первый раз ночевала у меня одна. А потом за книгой. Вот тогда мне Анюта и рассказала о том, что у её родителей такая странность – каждый спит в своей комнате.

– Уж извините, но да, я считаю, что это странно, когда муж с женой не спят в одной кровати! – выдохнула я.

– Машенька! Не надо извиняться! Я тоже так считаю! Это не правильно. И вообще, как бы муж с женой не ссорились, под одеяло это нельзя приносить. Под одеялом не должно быть обид! Так меня ещё моя бабушка учила. Так я и Игорю всегда говорила. Вот только кто же знал, что одеяло он с женой делить не будет.

– Надежда Федоровна, Вы с Романом Петровичем воспитали удивительного сына. Я не знаю Игоря очень близко. Да и знаю то я его всего несколько дней, но я вижу, как он относится к Анюте! Он мне сказал одну фразу: “За мужчину говорят его поступки и дела”. Так вот за него они да, говорят! Уверена, что и к своей жене, какая бы уж она у него не была, он относился так же.

– Спасибо, Машенька! Любой матери приятно слышать такие слова о своем ребенке! Даже если её ребенку уже 50 лет! – улыбнулась она, – я, как любая мать, желаю только счастья своему сыну. Так вот, Машенька, не удивляйся сейчас моим словам, но я уверена, что ты та женщина, которая подходит моему сыну. Я это сердцем чувствую. Не гони его от себя, я тебя очень прошу! Дай Игорю шанс доказать, что он достоин быть рядом с тобой.

Ответить на это неожиданное заявление я не успела, у Надежды Федоровны зазвонил телефон.

– Да, Ромушка? Да, конечно. Да, мы сходим к ним домой, посмотрим! Машенька здесь, рядом. Сейчас передам ей телефон.

Я удивилась, но телефон взяла:

– Да, Роман Петрович.

– Мария, могу я попросить Вас сходить с Наденькой в дом Варвары и Егорки. Мне нужна будет одежда. Для Варвары. Сами понимаете.

– Да, я поняла, Роман Петрович.

– Спасибо! – и он положил трубку.

– Рома боится, что я одна через это не пройду, – пояснила Надежда Федоровна, – всё-таки? Варя была не чужим для нас человеком. Молодая совсем, ей бы жить, да жить! А я должна сейчас похоронную одежду ей выбирать.

– Надежда Федоровна, а давайте я с Егором схожу. Пусть он поможет выбрать любимое мамино платье. Тем более, что ему свои вещи все равно надо собирать. Почему-то мне кажется, что он будет против, если кто-то сделает это за него. Он удивительный мальчик. Я права?

– Да, Машенька, права. Варя его правильно воспитывала! – она порывисто вздохнула и отвернулась, – прости. Да, пожалуй, так будет даже лучше.

Дом Егорки и его мамы оказался очень маленьким и состоял из маленькой кухни и двух комнат. Спальня у мамы и сына была общей, в ней стояло две кровати по разным стенам, между ними стояла тумбочка и стул – вот и вся обстановка в спальне. В другой комнате стоял старый продавленный диван, кресло, старенький телевизор в углу, письменный стол и трехстворчатый шкаф с зеркалом в полный рост. Такие шкафы были когда-то в каждой семье. За одной створкой были полки, на которых лежали полотенца, постельное белье и нижнее белье хозяев. За двумя другим створками висела одежда, причем, в этой семье она висела в нем вся, от двух платьев Варвары, до двух же курток – мамы и сына. Там же стояли старенькие кроссовки и одна пара туфель. В шкафу царил идеальный порядок, впрочем, как и во всем домике.

– Вот одежда мамы! – показал мне на полку Егор и, распахнув две другие створки, – и вот мамины платья. Только маме нравилось другое платье.

– Да? Какое?

– Там, в витрине магазина, – мотнул неопределенно головой мальчик, – мама всегда на него смотрела, когда мы мимо проходили.

– Да? Покажешь мне его? – план у меня родился сразу, как только я увидела одежду Варвары. Эта маленькая семья жила очень бедно. Настолько, что хоронить в этом было нельзя. Вот парадокс: ходить Варвара в этом могла, а хоронить её в этом было бы неприлично.

– Что? – Егор недоверчиво смотрел сейчас на меня.

– Я подумала, раз маме так нравилось то платье, то пусть оно у неё будет. Хотя бы и сейчас. Как считаешь?

– Да!

А дальше произошло то, что и должно было случиться, Егор расплакался. Я присела и обняла мальчика. Егор плакал молча, сотрясаясь всем своим худеньким тельцем, уткнувшись мне в шею.

– Ты поплачь, Егорушка, поплачь! Передо мной можно. Я пойму. Я сама когда-то очень давно похоронила маму, – я гладила Егора по вихрам и говорила:

– Мне тогда тоже очень надо было поплакать, только я не могла. А ты поплачь, это хорошо, это надо! Мужчины не плачут просто так. А ты и не просто так. Так что, тебе можно. Ты не думай, я никому не скажу.

Я говорила первое, что приходило на ум, но Егору было важно другое, ему надо было выплакать свое горе. И проще это было сделать со мной, с чужим для него человеком. Со мной ему было не стыдно.

Потом, когда приехал Роман Петрович, мне пришлось сказать, что за одеждой надо ехать. Он, увидев мою мокрую только на одном плече футболку, и не поднимающего на него глаз Егора, всё понял и сказал только одно слово:

– Едем!

Платье, что показал Егор, было на манекене в витрине обычного маленького магазинчика. Почему-то я не сомневалась в том, что магазин будет не брендовым, а самым обычным. Это было милое платье из ситца в мелкий цветочек, но был у платья белый, с кружевами по краю, воротничок, что делало это платье нарядным. По одежде в шкафу у них дома я определила размер Варвары, она была худенькой. А вот с размером обуви нам помогла Надежда Федоровна, сказав, что Варя носила такой же, как она сама, 37-й размер. И платье, и туфли, и даже нижнее белье мы купили в этом же магазинчике. Продавец не стала задавать лишних вопросов на тему, как мы покупаем без примерки, когда услышала, как Егор сказал:

– Это для моей мамы.

Было что-то такое в его голосе торжественное, что не позволило продавцу задавать лишних вопросов.

Нам всё упаковали, и Егор нес эти покупки в машину Романа Петровича сам. Сын нес их для своей мамы. Самой родной и любимой, той, дороже которой у него не было. Той, которая воспитала его настоящим мужчиной, правда, всего до десяти его лет…

Горе может сломать, а может и закалить человека. Так вот, Егора горе закалило. Мальчик нес покупки для своей мамы, и было что-то такое решительное во всей его худенькой фигурке, что делало этого удивительного мальчика уже сейчас настоящим мужчиной.

Этот длинный и непростой день закончился лишь тогда, когда приехал Игорь с Геннадием.

Приехал и одной своей фразой “Маш, я соскучился!” свел на нет все мои дневные терзания и думы. Да, услышав эти слова от него, я вдруг поняла, что я тоже соскучилась по нему.

– Я тоже! – такие короткие два слова, но они полыхнули таким огнем в его глазах, что даже опалило мои щеки, заставив их покраснеть.