Глава 18 · Сасный краш

Утром похолодало. Я продрогла под тонким летним пледом. Хотела подняться и затворить дверь в сад. И передумала. Славная белая кошечка так уютно спала на коврике у порога, ничуть не тревожась сквозняком из сада. Тот нес томный запах увядающих роз и вечной океанской воды. Я вылезла из простыней и подставила ветру лицо и обнаженное тело. Он потрогал свежим дыханием мои волосы на затылке. Ткнулся нахально под коленки и в укромные места. Неназываемый! Я знаю этот знак. Надо двигаться вперед.

Сегодня будет длинный день. Пора прощаться с Розен Лев. Отряхнуть его розовые лепестки со своих подошв.

Я улыбнулась Судьбе.

Прохладная погода нормально способствует человеческому аппетиту. Булочная гудела завтракающим людом. Раскрасневшаяся от кулинарных забот Кара кивнула мне приветственно, а заодно на кофе-машину. Некогда. Я понимающе улыбнулась в ответ. На футбольном экране набирали обороты баронские прелести и новости. Что-то о легком недомогании их сиятельства во время визита в Столицу. Я не стану пялиться. Еще чего не хватало! Я быстренько налила горячего кофе в здоровенную термокружку, накидала туда сахару от души, сложила горячие пирожки в большой бумажный пакет. Заглянула в подсобку к булочнице за ключом от ее мотика.

— Погоди, — остановила меня на выходе Каролина. Развязала фартук и пошла вперед к гаражу. — Идем.

Я вздохнула и пошла. Ральф — вот тема. Я не хотела ничего знать. Но дружба есть дружба, следует соответствовать. Моей взрослой подруге надо выговориться.

— Я должна тебе сказать, — она смотрела вбок и теребила оборки передника в милую клеточку, — признаться…

— Это совсем необязательно, — начала я поддерживающую речь, — мало ли случается…

— Нет! — Кара собралась, уставилась решительно голубыми глазами и даже хлопнула мелкими оборками в клетку об угол стола, — это я убила генерала!

— Ого! — я не нашлась, что ответить. Присела на скамеечку у зеленых дверей в сад.

Вот это финт! А я-то считала дело Дю Голля наглухо закрытым.

— Но я не нарочно! Не нарочно! Ты мне веришь, Ло?

Я чистосердечно кивнула. В голову отчего-то пришла огромная доисторическая мясорубка, что украшала собой вход на кухню. Очень немногие отваживались повернуть на ней ручку.

— Конечно, о покойниках не следует так говорить, но хам старый дю Голль был ужасный. Просто первобытный какой-то. Он даже если хотел сказать что-то хорошее, у него не получалось, — женщина говорила быстро, без запинки, видно, много раз репетировала признание про себя, — в то утро он приехал, как всегда, перед рыбалкой. По-моему, даже на погоду не жаловался. Я вынесла ему, как всегда, большую кружку чая с бергамотом и без сахара, и два куска яблочного пирога. Один, поменьше, на тарелке, для завтрака. Другой, большой, в коробке, для второго завтрака на яхте. Генерал всегда так делал. Лет десять, не меньше. Ох, Всеблагая! Спасибо. Наконец-то я это говорю.

Каролина опустилась на скамеечку рядом и взяла меня за руку. Я пожала сильные теплые пальцы.

— У меня с утра сбежало молоко на плите. Это бывает ооочень редко, и примета это дурная! И вот. Старый генерал лопает мой пирог и называет его размазней. Трескает так, что крошки изо рта выпадают. Он их пальцем собирает с тарелки, облизывается и издевается, мол, готовить мне еще учиться и учиться, печь пироги я могу не начинать, ибо. Ибо! Он так и сказал, я помню все до словечка, как сегодня было. Он сказал, жуя мой чудесный яблочный пирог с карамелью и взбитыми сливками своими фарфоровыми зубами, что пироги я не научусь печь никогда! И он настоятельно посоветует своей сестре, как там ее зовут, ресторанному критику и эксперту, написать про меня разгромную статью! Ты представляешь мое состояние, Лолик?

— Неназываемый! — только и могла воскликнуть я, проникшись совершенно нечеловеческой драмой, развернувшейся в этом мирном уголке семь месяцев назад.

Добрая женщина промокнула слезу передником. Вздохнула тяжело и продолжила:

— Да. Я признаюсь: я положила в тесто слишком спелые яблоки. Но размазня! Как он посмел сказать так про мою стряпню! Да его кухарка… ладно, не об этом сейчас. Я не стала спорить со старым крокодилом. Я спокойненько взяла коробку с большим куском. Унесла на кухню, открыла и посыпала пирог порошком от моли, словно сахарной пудрой. Пусть, думаю, рыбку половит как следует. Посмотрим, как он переварит мой новый рецепт. Из гальюна сутки не выберется!

— Красиво! — я улыбнулась сердитой подруге.

— Да? А он умер от сердечного приступа! Из-за меня, — она снова захлюпала носом, — оказалось, что этот чертов порошок опасен для сердечников. Я в Сети прочитааааалаа.

Каролина разрыдалась. И к гадалке не ходи, с облегчением.

— Глупости это все, моя дорогая! Старик утонул, — сказала я, поднялась на ноги. Огляделась.

Мелкие розы совершенно не думали о наступающих холодах. Цвели. Запоздавшие и заблудившиеся пчелы зависали в раскидистых кустах полосатыми опасными пулями. Гудели. Из зарослей зеленых сельдерея вышел кот-боец Маркиз. Кара уловила его неоднозначный запах и оторвала лицо от клеток фартука.

— Нотариус сказал, что дю Голль умер от сердечного приступа, — вздохнула она.

— Маковски — профессиональный лжец. И патологический, по-моему, — я заговорила со всей серьезностью. Врала непререкаемо: — я допросила его с пристрастием. Он признался, что генерал поскользнулся на мокрой палубе и упал в воду. Самостоятельно. Нотариус пытался его спасти, кричал, бросал спасательный круг, сам чуть не выкинулся следом, но все напрасно. Старик исчез в глубине, его утащили морские черепахи и еще не знаю кто… и да, в гальюне генерал сидел долго. Ты ни в чем не виновата, дорогая. Несчастный случай.

— Да? — булочница глядела на меня с робкой радостью.

— Несчастный случай, — я твердо повторила.

— Всеблагая! Как же хорошо, что я все высказала. Спасибо тебе, Лолик.

Мы обнялись.

— А про гальюн ты присочинила, признайся! — она смотрела на меня лукавым глазом и обвязывалась любимым передником.

— Ни боже мой, не соврала! — я засмеялась. Подкидывала в ладони ключи от скутера.

— Вот ты погляди на этого разбойника, Ло! Снова подкатывает бейцы к нашей Белоснежке! — хозяйка булочной подхватила веник, но махать им в сторону Маркиза на спешила. Тот тарахтел, как океанский лайнер, и терся нечистым боком о ножку скамьи.

— Да уж такие бейцы! — я рассмеялась, глядя на серьезные мужские качества кота. — Есть что подкатывать.

Я сорвала горсть оранжево-красных розочек на ветке. «Черри Томато» — так называют этот цвет модницы в свободном городе Сент-Грей, он пик осеннего сезона, самый тренд. С чего вдруг вспомнила? Соскучилась? Я растерла перецветшие, распадающиеся в пальцах бутоны. Их запах показался мне простоватым, по-деревенски прямолинейным, или я избаловалась в этом розовом раю? Куда направить мне свои одинокие стопы? Назад в «Лучшую школу для девушек»? Я не чувствовала ответа.

— Самое интересное, Лолик, это то, что котята рождаются строго…

Я шла к калитке, Каролина в спину рассуждала об особенностях кошачьего разведения. Кстати. Я обернулась:

— А как же Ральф?

Взрослая женщина смутилась. Потом откинула прядь волос со лба и глянула независимо.

— Эти сентябрьские романы, Ло, никогда не бывают долгими. Я лично считаю, что это к лучшему, — она подмигнула, — не опаздывай к обеду, дорогая!

Мне снова захотелось прижать к себе ее мягкое доброе сердце, но я смущенно удержалась.

Я оседлала розовый скутер и помчалась. На аэродроме меня ждал Филька. Мы договорились сегодня покрасить Стрекозу. А заодно и обняться на прощание.

В подсобке ангара работал телек, и все смотрели новости. Я выгрузила на стол пирожки и термос.

— Тсс! — вместо приветствия сказали хором отставной истребитель и его юный помощник.

— Гляди-ка, твои приятели, девочка, — добавил толстяк.

— Послали катер за тяжелым водолазом. Вот дураки имперские! Здесь глубина небольшая, — прокомментировал Филя, откусывая пирожок.

— Зачем водолазы? — невинно поинтересовалась я. Поделилась кофе с мальчишкой.

На экране Джонни Юта и Ральф, слегка пришибленные, протягивали руки к водяной поверхности внутри скального кольца Пяти Сестер. Там густо рябил океан, и висел большой беспилотник. Акулы, кстати, подтянулись. Их однозначные плавники виднелись здесь и там в замкнутой бухте.

Филя прибавил звук.

— Эти мужественные люди, эти специальные агенты, приехавшие к нам в Розен-Лев из самой Столицы, взяли на себя нелегкий труд расследования многочисленных преступлений банды Клоунов и преуспели в этом. Но известный налетчик Себастиан Бозов по кличке Бозз, он же предводитель банды, предпочел смерть аресту. Он бросился в воду в бухте Пять Сестер вместе с награбленными драгоценностями. Как говорится: концы в воду. Теперь водолазная команда нашего доблестного жандармского отделения пытается отыскать на дне доказательства его преступлений…

— Ага! Пусть поищут, — усмехнулся недобро Филипп, — не такой дурак Бо, чтоб топиться.

На экране отживевший Юта бодро командовал человеком в большом скафандре. Черный дрон то поднимался в открытое небо, то опускался к самой воде. Кому и что он здесь демонстрировал?

— Жалко Ральфа, механик он был от бога, — вздохнул смотритель и направился к выходу, — неплохая мы были команда.

— А ты знал, что он столичный агент? — спросила я. Очень хотела, чтобы толстяк был так же не в курсе, как я сама.

— Догадывался. Уж больно Мерер им уверенно командовал, словно право имел, — пожал плечами отставник и скрылся.

— Мы про Юту знали. Нам Дюголиха сказала, мол, языки при нем не распускайте. Вот так, — высказался ребенок, выключил телеприемник и занялся пирожком со смородиной. Его откровенно больше не занимали гости из Столицы.

Я прихлебывала превосходный кофе, закусывала знаменитым яблочным пирогом и про себя решила вопросов не задавать. Хватит! А то еще выяснится, что добрая женщина Каролина — резидент имперской разведки в этой райской дыре.

— Краска высыхает мгновенно, — пыхтя и останавливаясь поминутно, чтобы перевести дух, сказал толстый бывший истребитель и нынешний смотритель ангара. Припер две канистры. Сиреневый оттенок приятно просвечивал сквозь белый пластик тары.

Мы с Филей, натрескавшись чудесных пирожков, уже стояли рядом с самолетом, приготовившись. В смысле, напялили защитные комбинезоны, очки и перчатки. Лакокрасочные пистолеты держали наперевес.

— Сколько стоит? — деловито поинтересовалась я.

— Дарю, — удивительно трезвый и щедрый сегодня толстяк сделал легкий жест рукой, — у нас с Филиппом праздник нарисовался, можно отметить. К тому же этот придурастый цвет никому не нужен. Продавец сделал охрененный скидос, только чтобы избавиться.

Он еще что-то рассказывал и хвастался. Я повернула удивленное лицо к мальчику:

— Что за праздник?

— Отец у меня объявился, — ухмыльнулся Филян, умело делал выкраски разных оттенков на кусках пластика, — чо они все привязались к цвету? Мне нравится!!!

— Мне тоже, — я вздохнула и в сотый раз провела рукой по нагретому солнцем фюзеляжу моего самолета.

Прощения просила. Цифры на дисплее коммуникатора сменялись неумолимо. Отсчитывали время пари с баронессой и срок моего предательства. Как я повелась? Ведь ясно же было с самого начала, что барон меня терпеть не может. Правда, как вчера выяснилось, настолько сильно, что даже задушить готов. И почему наганом не запасся? Отстреливался бы, прячась за купидонов, маменькин сынок! Его прочно заблудившаяся во мне чертова белая сирень пыталась заставить жалеть и плакать. Я держалась.

Я выбирала оттенок и слушала Филькины россказни. Про то, что отец его большой придворный чиновник и не может пока объявиться сыну. Типа он женат на сестре нашего барона, и та убьет мужа за измену. Поэтому отец решил тайно помогать сыну и прислал деньги на школу.

— Представляешь, Ло, он откуда-то узнал, что я мечтаю поступить на летное в школу «Имперские соколы»? здорово, да? Он мне в письме написал. Жалко только, что не подписался. Но я вырасту…

Мальчик строил планы, мечтал мечту. Ту самую, что сочиняют все сироты. Про короля-отца, который найдет его и обязательно сделает принцем. Или хотя бы главным летчиком планеты. Я слушала пацана и восхищалась: вот враль! Ведь в пояснительном письме к трастовому фонду на его имя я всего лишь робко понадеялась на то, что парень не изменит своей мечте и станет курсантом легендарной Летной школы. Пограничником, как я, или истребителем, как его дядька. Балдея от собственного гражданского пафоса, пожелала ребенку стать достойным защитником родины и добрым человеком. Я отправила в траст все, что всучил мне Бо, до копейки. Кей-Мереры не обеднеют, а мне прикоснуться к этим деньгам невозможно.

Короли-королевы и обретенные чудесным образом принцессы. Интересно, почему я никогда не придумывала о себе ничего подобного в приюте?

Солнце, переваливаясь за зенит, чертило желтые квадраты окон на серой бетонке ангара. Филимон раскладывал на чистой дощечке кисти и кисточки разной длины и толщины. Баночки с красками.

— А вдруг ты последний бастард покойного барона Августа? — прикололась я.

Мальчик споткнулся на полном скаку фантазий и погрустнел:

— Не, Ло, не угадала. Старый барон всегда признавал своих детей, а я неизвестно чей сын.

Он отвернулся и стал поливать из пистолета Стрекозу сиреневой краской. Моя шутка не удалась, но это к лучшему. Есть вопросы в жизни, где витать в облаках небезопасно.

Я пристроилась к парнишке вторым номером. Через короткое время Филька забыл страдать и командовал мной с удовольствием. Я бессмысленно подглядывала в циферблат на его запястье. Черные стрелки двигали проклятое время дальше по кругу. Плевать им на то, что я предала мечту.

— Я нарисую ей глазки и ротик, — не особенно интересуясь мнением хозяйки самолета, постановил мой конопатый напарник.

Я вовсе не собиралась городить из боевого штурмовика, хоть и сиреневого колера, мимимишную игрушку. Но теперь, когда стрелка прижалась к десяти часам утра, решила не протестовать. А вдруг баронессе Наталье в девчачьем образе моя Стрекоза понравится? И она станет, хоть изредка, выгуливать ее в небе. Или сестры Кей-Мерера проникнутся сердцем к турбоэфирной авиации? Все же у него их восемь штук, вдруг хоть одна да зацепится за лукавые глазки моего чудо-штурмовика? Горше всего убивала меня скучная серая мысль про то, что задвинут мою сиреневую девочку в старый каретный сарай и забудут, как ненужный, полуантикварный хлам. Невыплаканные слезы встали в горле.

— Я ей еще перепоночки серебряные нарисую на плоскости, — комментировал свои труды Филя, — не переживай, Ло, я без фанатизма, только по краям.

Я махнула рукой. Пусть делает, что хочет. Села, прислонившись спиной к стойке шасси. Разреветься бы, расплакаться в голос! Но опция мгновенно стала недоступна. Ко мне шел смотритель гаража. Протягивал на коричневой лапе свой заюзанный коммуникатор.

— Ну наконец-то я тебя разыскала! — я ушам не поверила. Родной до икоты голос леди Анны дотянулся до меня через половину планеты, — ты домой собираешься возвращаться, Петрова?

Я засмеялась. Знакомый напор и твердая уверенность в своих решениях. Я соскучилась и разучилась за неполный этот месяц, чтобы кто-то думал вместо меня.

— Я нашла для тебя, Ло, достойное занятие, — жена моего отца ожидаемо была на коне.

В одну минуту я узнала интереснейшую педагогическую новость: в Лучшую школу для девиц решено набрать первый класс девочек-полукровок.

— Ого! — оживилась я, — не думаю, что баронесса Наталья одобрит твое начинание, Аня.

Особенно в свете наших совместных приключений.

— Да плевать мне на все их оскалы и гримасы, — холодно отмела мой комментарий мадам директриса школы «Сент-Грей», — слава Всеблагой, мы живем в свободном городе и можем не оборачиваться на знаменитое семейство. Я считаю, что пора прекратить оголтелый расизм в отношении носителей малой части крови эйч-ви, особенно девочек из хороших семей. Их родители желают дать им лучшее образование и ничто меня не остановит на этом пути, Ло. В моей школе есть редчайший положительный опыт, тебе это известно. Ты обязана мне помочь. К тому же командор Петров готов прикрывать мой план с воздуха своими эскадрильями Дальних Рубежей.

Тут она рассмеялась. Неплохая шутка. Если Андрей обещал поддержку, то так и будет. Мой отец надежен, как скала. Это все знают.

Я ухмыльнулась, вспомнив, с каким трудом, при помощи уговоров, угроз, и какими деньгами командор оплатил мое образование в Лучшей школе для девиц «Сент-Грей».

Леди Анна способна передвигать горы на пути к своей цели, а особенно чутко она умеет держать нос по ветру. Что-то происходит в Межгалактическом Содружестве в отношении хомо верус?

— Я решила, что ты вполне можешь стать воспитателем, — подвела итог моя визави по другую сторону связи.

— Я? — я не ожидала. Мне возиться с малышней? Мне?

— Тебе, Ло, тебе, девочка. Ты получила прекрасное женское и летное образование плюс Высшие Курсы нашей замечательной школы. К тому же я лично занималась тобой весь прошлый год. Шлифовала и доводила до совершенства, как могла, — она, как всегда, прочитала мои мысли и заменила своими, — пора взрослеть, моя дорогая. Твое великолепное образование вполне позволяет занять место учителя. Но возраст! Возраст никуда не годится. Я понимаю, что приключения — это весело, кувыркание в небе и беспорядочные смены партнеров — еще веселее, но сколько можно жить, как попало! Скоро зима. Надо прибиваться к берегу. Ло.

Тут возникла небольшая пауза. Наверняка, моя наставница сделала пару глотков кофе. Я ностальгически припомнила его аромат: пара невесомых нот гвоздики, корица и лайм. Безотчетная улыбка пришла сама.

— Кстати, твой окончательный разбег с Кей-Мерером — совсем не тайна в определенных кругах. Баронесса-мать постаралась. Разжужжалась на весь свет, мол, ее сын открывает брачную компанию. Думаю, что ничего оригинальнее балов-смотрин она придумать не в состоянии. Невероятная пошлость! Кто станет участвовать в этой унизительной процедуре? Только клинические дуры или отчаянные, бесстыдные авантюристки. Но нас это, слава Всеблагой, больше не касается, да? Умоляю тебя, дорогая, хватит тереться вокруг баронских замков и шкафов. Ты — выпускница «Сент Грей» и дочь командора Петрова, вспомни об этом! Заканчивай свои дела в бодром темпе и к ужину возвращайся домой. Жду.

Я отключилась следом за директрисой и машинально засунула чужой аппарат в карман. Толстый бывший истребитель погрозил мне шутливо пальцем. Я улыбнулась виновато и вернула коммуникатор владельцу.

Вот так-так. Интересно. А что? Стану классной дамой, уважаемым человеком. От власти господина барона независимо-недосягаемо. Впрочем, во время моих шкафных мытарств расстояние и статус не мешали мне никак в моих попытках выпросить у Макса прощение. Неужели восемнадцать раз? Вот это я даю! Бедный Генри.

Вдруг заметила. Что мой говорливый дружок молча водит кистью по лицу Стрекозы. И как-то подозрительно сопит, и старается держаться спиной. Неужели переживает?

— Говорят, что в Столице изобрели то ли краску, то ли минеральную пудру, которой обрабатываешь помещение и оно делается недоступным для способностей хомо верус, — кинула я фразу для затравки.

Врала бессовестно. Не нравится мне, когда Филька молчит. Тревожно. Пусть лучше насочиняет с три короба.

— Пф! Какие у них сверхспособности, Ло! А еще летчик четвертого класса! Всякую муру плетешь, — мальчик рассмеялся. Вспыхнули веснушки, — ну умеют твари пару-тройку фокусов, подумаешь! Вот, к примеру, с твоей Стрекозой им точно не справиться! С ее-то новой оснасткой…

Он стал болтать о прелестях штурмовика, поминутно гладя и троекратно плюя на фюзеляж через левое плечо. Выражение лица Стрекоза теперь имела занятное. Нарисованные смелой рукой зеленые глаза несли навстречу небу откровенно распахнутый наив, а в улыбке змеилось что-то Джокондовское. То ли жалеет, то ли сожрать собирается.

— Нравится? — ребенок глядел на меня с плохо скрытой гордостью. Не сомневался в ответе.

— Очень! — тут я не соврала ни на грамм, — подскажи, плиз, который час?

— Одиннадцать без десяти, — звонко выкрикнул мальчишка.

Все. Стрекоза больше не моя. Я потрогала рукой лоб. Совсем, как Макс. Который тоже…

— Погнали прокатимся! Прыгай в кабину, Филиппок.

Я нацепила белый шлем, спустила очки на глаза, вывела А-37 на рулежку и помчалась на взлет. В шлемофоне насвистывал легкий джаз. Все-таки Ральф гений, не взирая ни на что. Тихо, элегантно, сиренево неслась в высоком небе моя турбо птичка. Больше не моя. Не вздумай реветь, Ло! Я сцепила зубы.

Но никаких слез со мной не случилось. Кому они нужны? Не такая я уж овца тупоголовая, чтобы не понимать, кто виновен в моих потерях. Ничегоооо. Вернусь в Сент-Грей и начну новую жизнь, без мужиков и авиации. Такой уж, видно, выдался сентябрь.

Филька свистел, сидя в кресле рядом, и топал ногами от восторга. Махал руками. Я предупредила ребенка, что иду на иммельман. Интересно поглядеть, как у парня с вестибулярным аппаратом. А если наблюет мадам баронессе в салоне, то так тому и быть. Но человек рядом справился. Ничего, кроме щенячьего восторга его конопушки не выражали. Я подняла вверх большой палец. Филька крикнул:

— Еще!

Я кивнула в ответ по привычке. В кабине стояла тишина почти абсолютная, можно было разговаривать нормально, обычным человеческим голосом. Но я видела, как страшно нравится моему храброму второму номеру общаться жестами по-старинке.

Мы довольно далеко забрались в океан. Я глянула на океанскую карту глубин под животом А-37. Почти ровно под нами проходила трещина в планетарной коре, подводный рельеф доходил до десяти ка в минусе. Вот сейчас не выйду из штопора и ввинтится моя сиреневая девочка на три километра под воду, а то и на все десять. Никто не вытащит, никому не достанется!

— Смотри, как здорово, Ло!

Филя тыкал пальцем в оранжевое солнце на краю океана. Светило нежно и как бы нехотя касалось зеленой воды на горизонте. Точно такое же, но темно-бордовое двигалось к нему навстречу из глубины. Рябь по океанской поверхности делала закат постимпрессионистски недостоверным.

Я повернула самолет к суше. Слезы пришли и лились не уставая. Ручка управления отзывчиво ласкала мою правую руку. Иногда я вздрагивала от судорожного всхлипа, тогда моя сиреневая девочка слегка покачивала плоскостью, утешала. Мы срослись в одно целое. Как я могла так с нами поступить?

Тихо прошуршали черные колеса шасси дрэгонфлая по мелким камушкам посадочной полосы. Все закончилось. Восхищенный смотритель показывал сразу два больших пальца вверх. Мой сложный пилотаж по-прежнему безупречен.

— Вот тебе, Филька, главная хорошая примета летчика!

Я быстренько вылезла из кабины со своей стороны, сняла шлем и поплескала в лицо водой из бутылки, пряча красные глаза и мокрые щеки. Типа, мне жарко невозможно.

— Стрекоза привезла закат на крыльях. Один хороший человек сказал мне, что это к удаче! — я смогла рассмеяться и потрепала мальчика по выгоревшим за лето вихрам. — Так что, по всем приметам, Летная школа у тебя в кармане, парень.

Тут я вспомнила леди Анну с ее педагогическими замыслами и моими ближайшими перспективами и добавила:

— Вот только я что-то ни разу не видела, Филипп, что бы ты в школу торопился. А на дворе между тем конец сентября. Ты ведь взрослый человек и тебе не надо объяснять…

— Гляди, Ло! — перебил радостно мальчишка и показал в небо.

Да я и сама увидела, как белоснежный суперджет семейства баронов Кей-Мерер заходит на разворот, чтобы приземлить свой пафосный зад на нашу убогую бетонку. Черно-золотая кошка сияла и нагло слепила глаза. Вот это номер! Я и представить себе не могла, что баронесса-мать лично притащится за своим призом.

— Вот это красавчик! «Джи-тысяча»! Я только на картинке видал! К кому это чудо принеслось?

Сегодня у Филимона день восторгов. Веснушки скоро выпадут из гнезд.

— По всей видимости, ко мне. Или ты ждешь в гости кого-то из правящей фамилии?

У меня запрыгали губы в досадном злом отчаянии. Как отвратительно быстро и вовремя! Но я взяла себя в руки. Выпрямилась.

— А я ничему теперь не удивляюсь, — серьезно кивнул мальчик, — а вдруг это ко мне? Пойдем встретим, Ло, как полагается.

Мы выстроились на краю летного поля. Филька пальцами попытался пригладить непокорные пряди. Я нацепила дежурную улыбку. Веселый и уже слегка под шофе толстяк-смотритель присоединился к нам, благоухая виски и чесночной колбасой. Вытирал руки об штаны, готовясь прижать правую к фуражке.

Суперджет вывалил трап. Сошли вниз оба летчика и стюардессы, застыли в ожидании венценосного пассажира. Интересно, везучая мадам Наталья одета в брюки или в платье?

По короткой лестнице спустился Макс.

— Это кто? — спросил Филя.

— Барон Кей-Мерер, — ответила я.

— А, — сказал мальчик. В его голосе ясно сквозило разочарование. По причине возраста на роль отца его сиятельство годился слабо.

— Что ему нужно? — озадаченно проговорил бывший истребитель.

— Тот же вопрос, — тихо пробормотала я.

Действительно, что?

Макс шел к нам уверенной походкой свободного человека. Белое поло, белые брюки, дерби-гольф. Туго заплетенная коса. Плейбой. Океанской яхты ему серьезно не хватало за спиной. Впрочем, там торчал «Джи-тысяча» — тоже ничего себе вариант.

Я не стала ловить его взгляд. Еще чего!

— Добрый вечер, господа, — он улыбнулся сразу всем, — Ло, представь меня, пожалуйста.

Я не стала спорить. Назвала все его имена и регалии, какие знала. Потом рассказала о своих спутниках.

— Я слышал, парень, что ты собираешься поступать в Летную школу? Похвально весьма. Я командовал там эскадрильей Универсального летного отделения. «Имперские соколы» — это наша с Ло альма-матер.

Барон повернулся к Филе и, как это принято у монархов и диктаторов, положил ему руку на плечо. Потом слегка потрепал государственной дланью по счастливой щеке. Мальчишка расцвел оранжевым солнышком: как? Откуда его сиятельство узнал о его заветном желании? Кей-Мерер с доброй улыбкой поведал, что старается узнавать о своих подданных все самое лучшее. Бывший истребитель отмер, убрал руку от фуражки и поспешил присоединиться к нашему милому клубу выпускников Летной школы. Так они болтали минут десять. Тем временем стюарды притащили объемную корзину, складную мебель и водрузили на траву. Барон мило предложил ребятам заглянуть внутрь и посмотреть, нет ли внутри чего-нибудь вкусного. Никто не заставил просить себя дважды. Вкусностей в баронской корзине хватало с имперским щедрым размахом. Детское восхищение и одобрение капрала в отставке переливалось через край. Красавчик стюард ловко и со знанием дела угощал новых друзей барона. Все расселись в тонконогие белые кресла. Спонтанный пикник на краю летного поля набирал счастливые обороты.

Я стояла молча столбом. Ждала, когда Кей-Мерер прекратит строить из себя душку и заговорит о главном для меня. Потребует предъявить самолет. Хотя зачем он притащился за штурмовиком лично, я не могла понять: соскучился по небу? После вчерашних жарких выяснений сегодняшняя его ласковость выглядела, как минимум, странно. Не логично. Что ему надо? Желает поглядеть, как я стану валяться у него в ногах, вымаливая «Стрекозу»? С этого солдафона станется.

— Мы с ребятами решили выпить за знакомство, — проговорил Кей-Мерер, подходя лично и протягивая мне узкий фужер с шампанским, — сделай одолжение, Ло, присядь. Укрась собой нашу компанию.

Остальные глядели на меня с радостным возбуждением и сжимали такие же бокалы с игристым. Даже счастливый Филька.

— Не вижу повода, я давно знакома со всеми вами, — я сделала шаг назад, отказываясь. И во мне снова проклюнулась леди Анна: — Филипп, поставь вино на стол!

— Я налил ребенку лимонад, — Макс сделал шаг ко мне, — успокойся, Ло.

В бокале пузырьки выпрыгивали вверх и переливались золотисто в лучах заката. Несли запах давней жаркой осени, черных гроздьев, сливовых и апельсиновых плодов. Я непроизвольно втянула воздух сильнее в себя. Белых весенних цветов не почуяла. Да и с чего бы. Сгорели они вчера все. Обуглились.

— Тогда за встречу! — нашелся тут же Филькин родственник. Выпил шампанское залпом и звонко причмокнул: — вкуснятина! Я погляжу, господин барон, что там еще припрятано в корзинке, лады?

— Все для вас! Не стесняйтесь, друзья, угощайтесь, — барон сделал широкий жест. И тут же: — покажи мне свой знаменитый дрэгонфлай, Ло. Пожалуйста.

Ну да, ну да, что тут рассусоливать, пора дело делать. Я пошла вперед, не оглядываясь.

Вряд ли Макс погонит в родные конюшни Стрекозу лично. Слишком далеко и долго. Наверняка имеется летчик в запасе. Но тогда зачем лично явился? Поговорить за «прости, любимая»? На раскаявшегося преступника он не тянет совсем. Прозрачно-телесный пластырь сделал синяк на переносице барона едва заметным. Еще раз: что ему надо?

— Я покажу! — рыжий Филька вырвался вперед. Откусывая на лету огромные куски от шоколадного десерта, он помчался в ангар.

— Кей-Мерер, — я взяла барона за локоть, чтобы чуть притормозить.

Барон моментально обернулся:

— Да?

— Я тебя прошу. Не говори при ребенке, зачем ты приехал. Он расстроится…

— А ты знаешь, зачем? Ты знаешь, зачем я приехал к тебе?

И он придвинул лицо так близко, что я испугалась. Неужели поцелует? Шальная мысль прожгла от макушки до пят и ушла в мгновенно вспотевшие ладони. Ну-ка! Я закрыла глаза и подняла к мужчине лицо.

— Почему молчишь? — он пощекотал дыханием угол моих губ.

— Ты хочешь забрать Стрекозу, — ответила я честно.

Запах сиреневой краски надежно застрял в моих волосах.

— Для начала я хочу на нее взглянуть, — начал было Кей-Мерер. Касался выпавшей из плена прически прядью волос моей щеки.

— Да вот же она! — провозгласил довольный Филька, — сделана по новейшему слову техники, господин барон! Вы не поверите: тут и функция тени, и невидимки, и турбоэфиры последней конфигурации.

Будущий имперский сокол зашелся в любимой теме о прелестях А-37.

Я повернула лицо. Губы к губам. Никто не начинает первым. Кей-Мерер вдруг прижал меня к себе. Тесно. До боли. Фух! И белая сирень облепила меня со всех сторон. Обрушилась. Я чуть сознание не потеряла от силы и тяжести этой волны.

— Неназываемый, — прошептала я. Глаз не открыла. Поцелуя ждала.

— Где ты здесь живешь? — спросил Макс, едва касаясь губами уха.

— А тебе зачем? — я удивленно уставилась на барона.

— Хочу посмотреть, — он отстранился и почесал кончик носа, пряча улыбку.

— Ладно.

Я пошла вперед, показывая путь к скутеру Каролины.

— А как же Стрекоза? — я спросила, не оглядываясь.

— Подождет, — постановил барон и добавил: — смотри-ка, ты все-таки покрасила ее в сиреневое.

Увидев розовый мотик, их сиятельство охнуло:

— Всеблагая! Надеюсь, это не заразно.

Я быстро обернулась, готовясь сказать резкость. Макс улыбался. Покорно взял у меня шлем, тот самый, гидролизного цвета в бешенный горошек, и напялил на гордую фамильную башку. Был откровенно смешон и беззащитен. Я от чувств чуть не полезла к нему целоваться. Как удержалась, сама не пойму. Все дорогу к крыльцу булочной, он крепко держал меня за талию и тыкался носом в шею, словно потерявшийся щенок.

— Здесь есть боковой вход? Через кухню, например? — проговорил Макс, избавляясь от шлема и скутера.

Из увитого вьющимися розами здания звуков не доносилось. Я оглядела парковку. Кроме позабытого пикапа предателя Ральфа, никого.

— В булочной пусто, — улыбнулась я.

— Ладно, — согласился Максим и вдруг взял меня за руку. Его ладонь была теплая и слегка влажная. Барон знакомо трусил.

Я улыбнулась нашему отражению в стекле витрины и решительно ввела Кей-Мерера в царство Каролины.

— Есть теплые пирожки на стойке и бульон, — говорила Кара, разбирая что-то в глубине холодильника, — а холодный компот из персиков…

Я аккуратно вела барона через обеденный зал в сторону гостиничных номеров. Тот шагал след в след и, по-моему, пола не касался вовсе. Тут булочница выпрямилась и обернулась:

— Компот получился дивный, Ло, — она протянула стеклянный кувшин и перевела взгляд на моего спутника: — Всеблагая!

Я быстренько подхватила дивный компот из ее испуганных рук. Кей-Мерер моргнул.

— Познакомься, дорогая, это мой знакомый Максим. Он пришел посмотреть, как я здесь живу. Когда насмотрится, то обязательно попробует твой знаменитый пирог, — я ухмылялась и слегка подталкивала мужчину ледяным кувшином в бок. Сколько можно торчать в ступоре!

— Если быть точным, то попробую через два часа, — раздался неожиданно мужской и, не побоюсь этого слова, обворожительный и с легкой полуулыбкой голос барона, — приятно познакомиться, мадам. Максимус Кей-Мерер.

Господин барон учтиво протянул руку. Дико смутившись и упав в книксен, Каролина назвалась и вложила свою трудовую ладошку. Их сиятельство слегка пожало верноподданнические пальчики булочницы и поставило ту на ноги вежливой поддержкой под пухлый локоток. Одарило напоследок улыбкой на миллион.

— Какой номер? — это ко мне вопрос.

— Первый, — пискнула я.

Теперь Макс шел уверенно вперед. А я волокла компот следом.

Вот это да! Вот это он наблатыкался баронским штучкам. Что же он со мной вытворять будет два часа? Я нервно хихикнула.

— Почему ты смеешься? — Максим ждал у двери, когда я догоню.

— Входи, не заперто, — я сделала вид, что не услышала.

— Потеряла ключ?

— Нет, он висит на рецепшене у хозяйки.

— Почему тогда?

— Мне нечего прятать. Нечего хранить.

— Так уж и нечего?

Максим распахнул дверь, пропуская меня вперед. Мое жилище не стало просторней в это необычайное утро. Спасибо Каролине, пол чист и белье свежее. Пригодится? Мы перестреливались фразами. Я наливала компот в единственный стакан. Макс стоял где-то позади. У самой двери.

— Ну как?

— Уютная комнатка. Только уж очень маленькая. Почему ты смеешься?

Я подняла глаза. Он начал движение ко мне.

— Хочешь, чтобы плакала? — я протянула барону компот.

— Боже упаси! — он взял стакан, но глотнуть забыл, — я должен извиниться за вчерашнее. Но я не хочу. Язык не поворачивается.

Я пожала плечами. Нет так нет. Не больно-то я страдаю по его раскаянию. Вчерашнее было вчера, а сегодня новый день.

— Погляди, — я честно улыбнулась в физиономию серьезного господина этих мест.

Я пристроила кувшин на подоконник, больше здесь просто некуда, и показала Максу там часы с пастухом и пастушкой. Без заветного колпака миленькая пара застыла в недоделанном танцевальном па.

— Не ходят, — пожаловалась.

— Генри рассказал мне, что ты разбила и зачем-то унесла часы, — безразлично заметил барон. Едва взглядом по ним мазнул и вновь уставился на меня. Проговорил: — я хочу.

Чего же ты хочешь? Могла бы я спросить. И барон наверняка ждет вопрос. Но мне не хотелось упрощать ему жизнь. Пусть сам скажет, что.

И да! Я пыталась отвернуть лицо вбок, пряча пламенеющие щеки. Чего хочет его сиятельство? Желания моего парня — вот уж тайна за семью печатями! по крайней мере, его нижней половины. Запах белой сирени проникал в меня через поры в коже, через глаза, тянул улыбку вверх. Я сама оглушающе хочу того же. Пальцы предательски дрожат. Но! Наверное, следует послушать господина барона. Или лучше не стоит?

— Я должен, — вымолвил он, взял ледяными пальцами меня за подбородок и развернул к себе. Собрался, всегда умел первым. — Я приехал для этого.

Что видели его прозрачные глаза? Вот губы пересыхали и это понятно. Я сглатывала слюну и ждала.

— Я вел себя вчера, как скотина, признаю. Я, правда, почти ничего не помню, — барон перевел взгляд, нашел точку поверх моей головы, сосредоточился, — но я заставил себя пересмотреть запись с камеры наблюдения. Я действительно поступил, как животное. Спасибо, что привела меня в чувство и спасла от последнего непоправимого поступка. Я благодарен и прошу прощения.

Макс решился и отлепил взгляд от стены. В красивых глазах встала отчаянно серая тоска. Груууустная. Аромат сирени накрыл для меня мир. Словно его сладко-пахучие цветы свили белоснежный венок на моей кудрявой голове. Я сразу простила все. Всем. Барону — заносчивое упрямство и глухую, беспощадную ревность, баронессе Наталье — ее злые выходки. А заодно и себе — свои бестолковые попытки отыскать в природе что-то еще, кроме этого парня с дурацкой прической. Простила раз и навсегда.

Я обхватила Кей-Мерера за шею. Шепнула в щеку:

— Я не сержусь вовсе. Можно тебя поцеловать?

Потянулась лизнуть загорелую кожу. Что, если расплести тугую фамильную косу? Вдруг он расслабится, бедняжка…

— Погоди, — успел отстраниться зануда барон, — мне важно узнать. Ты сказала вчера… я слышал на повторе, ты пошутила или соврала, чтобы меня успокоить?

Я прикидывала со скоростью мысли. Что мне делать? Разрыдаться, обидеться, дать ему по физиономии? Сколько можно болтать! Да чего только я не наговорила, чтобы достучаться до его озверевшего эго! Не помню толком. Что-нибудь оскорбительное?

— Я не помню, Макс, прости. Ты чуть не придушил меня, — я призналась.

— Ты сказала, что любишь, — он чуть не плакал. Ну или мне так хотелось? — ты сказала, что любишь меня.

— А-а! — я засмеялась облегченно, — это правда. Я тебя люблю.

Повисла пауза. Будто бы я снова нарушила правила игры.

— Ты хотел посмотреть, как я живу, — ринулась я спасать нас обоих от затянувшегося молчания, — ну и как тебе?

— Кровать очень узкая, — вздохнуло их сиятельство и смутилось. Видать, ляпнуло первое, что на ум пришло.

Я стащила матрас с неправильной кровати на пол.

— Так лучше?

— Разговаривать не будем больше, — скорее утвердил, чем спросил Кей-Мерер.

— Давай потом. Максик.

Я позвала. Он глянул на постель на полу. Провел рукой по лбу. И стянул, наконец, через голову рубашку-поло, сдаваясь. Я отправила к ступням свой рабочий комбинезон. На миг показалось, что его татуированная на правом боку кошка растерянно моргнула, заметив мои черные трусы-шорты и белый узкий лиф.

— Ты пахнешь краской и турбоэфирным топливом, — любимый подошел. Опустил лицо мне в макушку.

— А ты — ненавистным сандалом и чем-то новым, непонятным.

Я повела носом по его шее, потерлась об оскал знаменитого барса, потом слюнявой нижней губой прочертила дорожку по груди, следом широким языком повозила по сиятельному прессу и. Я опустилась на колени.

— Э, нет. Не так быстро. Сначала я, — раздался уверенный приговор.

Максим отвел мои руки от замка брюк, уложил на спину и стал целовать. И не взахлеб, как мне мечталось, а медленно. Нежно. Вымеряя и вспоминая каждый сантиметр кожи. И даже фалангой пальца не проникая под резинки белья. Всегда он был поклонником долгих прелюдий.

Конечно, больше, чем на три минуты меня не хватило. Я оторвала его лицо от своей груди и стянула белье вон. Я хотела впиться в долгожданные губы по-настоящему. И стереть, уничтожить новый аромат с его чертовой косы и чисто вымытых пальцев.

— Что это такое? — сказал Кей-Мерер и отстранился. Разглядывал.

— Ничего не скажу. Пока не поцелуешь, — отмела я все вопросы.

— Ладно, — сказал тихо барон.

Неназываемый! Я дождалась. И дорвалась. Чего уж греха таить. Я не понимала до конца никогда, насколько сильно соскучилась по этому парню. Все всплыло в памяти, как вчера было. Как он упирается лбом в основание шеи, больно и сильно. Как целует потом нежно, опомнившись. Как ждет и все равно вздрагивает, и втягивает живот, когда я расстегиваю и снимаю с него брюки. Трусишка барон! Я помню все ответы его тела на движения моего. Предвижу, узнаю, жду и предвкушаю. Наслаждаюсь. Тону в счастливом аромате его белых цветов.

Я обняла любимого сразу руками и ногами и пораженно ощутила, как мое тело само, без участия рук и партнера, втянуло мужское естество внутрь себя и сомкнулось на нем замком мышц. Я опешила, что еще за?… Я перевернула себя и тяжелого Макс без малейшего усилия. Сделалась сверху и ничего не поняла.

Неназываемый! Тут началось! Внутри моего организма вдруг обнаружились заугольные закоулки, полости, выросты, щупальца и крошечные нахальные губки-сердечки, о каких в природе хомо я не подозревала вовсе. Все это безобразие тянулось-втягивалось, выстреливало и собиралось в точку. Скручивалось в жгут и расправлялось стальным прутом, а губки-сердечки… с этими все понятно. Я в ужасе боялась закрыть глаза, опасаясь, что воображение меня не подводит. Без всякого участия мозга зверь во мне испытывал барона на прочность. И я не хотела знать, что творится в моем, вдруг ставшем посторонним организме. Неназываемый, шутки твои! А вдруг там еще страшнее, чем я в состоянии представить? Одно засело во мне прочно: если я слезу с мужчины и попытаюсь удрать, то зверь тупо и кроваво сожрет меня изнутри.

Горячий пот потек с меня ручьем, шлепаясь вонючими сверкающими каплями на грудь и бедра партнера. Я затряслась, как безбилетник на подножке трамвая. Какой еще трамвай? А безбилетник? Что только не лезет в мою одичавшую башку! Макс лежит подо мной, как заколдованный. Руки свободно покоятся на моих коленях, не гладят, не сжимают. Веки плотно сомкнуты. Рот расслаблен, то ли улыбается, то ли нет. Весь в своих ощущениях увяз, хоть бы «мяу» выдал вслух. Мои внутренности устроили вечеринку с его парнем в главной роли, а барону лишь бы бревном валяться! Я разозлилась и хотела ткнуть его кулаком в ребра. Потеряла равновесие и сознание заодно.

— Отпусти, — услышала я улыбающийся голос в висок.

Сдвинула в страхе колени. Пусто.

— Ты держишь меня за руку, — Макс смеялся.

Я осторожно приподняла веки. Он сидел рядом и имел вполне довольный вид. Значит, ничего жизненно важного я в нем не повредила. Я разжала пальцы.

— Такая худенькая, а хватка железная, — барон растер пальцы левой руки, — правда…

Он замялся, и я догадалась. Кей-Мерер снова подбирает мне название. Вечная его странная замута, никак не может придумать, как называть меня вслух. Интересно, как он зовет меня про себя? Она?

— Что, правда? — я сделала попытку уйти от всех возможных тем, — правда в том, Максик, что я хомо верус. И ничего в этом нового нет.

Барон встал, отвернулся и надел трусы. Белые боксеры шли ему не меньше черных. Наоборот.

— Если ничего нового нет, то, — он обернулся. Спрятал веселье. Но светлые глаза улыбались. — Тогда, спасибо, девочка моя. Мне понравилось. Очень.

Я сделала независимый вид. Кожа внутри бедер стерта чуть ли не до крови. Зверски разит потом и черте-чем. В предателе-организме голодно и пусто, аж звенит в ушах. Но моему любимому понравилось! Неназываемый! Отложим выяснения до следующего раза.

Я услышала робкое шевеление и покашливание за приоткрытой дверью в сад. Розовый тюль поднимался парусом и выдавал в просвете фигуру Каролины с большим подносом в руках. Она тихонько поставила его у порога.

— Спасибо, дорогая! Ты лучшая, — крикнула я и втащила тяжеленький поднос в комнату на скомканные простыни разоренного ложа.

Тут было все, чем обрадовать впалый в любовных играх живот. Не хуже давешних баронских милостей, точно. Максим одобрительно цокнул языком. Взял большую кисть черного винограда. Ел сам и кормил меня. Я без глупостей вгрызлась в жаренную перепелку. Отщипнула кусок от пышного наисвежайшего млина с острой брынзой и запихала в рот. Следом отправила пару кружочков перчика халапеньо на сладкой половинке желтого помидора. Ммм! Я задохнулась горьким перцем и залила пожар холодным местным сидром.

— Уфф!

Макс протянул салфетку, чтобы вытереть мои гастрономические слезы счастья. Смеялся. Отламывал ухоженными пальцами знаменитый яблочный пирог, отправлял в рот и откровенно наслаждался.

— Кара — настоящая волшебница! Ее стряпня даст фору твоим инопланетным поварам! — гордо объявила я, принимаясь за кулебяку с форелью, гребешками и морской травой.

— Ну, — Макс вытер сладкие пальцы салфеткой, — повара вряд ли с этим согласятся.

Он украсил остатки своего яблочного пирога сливками и шоколадным мороженым. Звякнул стаканом с персиковым компотом о мой сидр.

— За тебя, Ло. Я согласен, твоя булочница уникальна. Чтобы я так запал на шарлотку, — он засмеялся, — это просто чудо невиданное!

— А-а-а, — я поливала рыбную начинку на сдобном тесте бело-зеленым соусом, — то-то же.

— Как я буду тебя целовать? У тебя губы горькие, — Кей-Мерер улыбался. Мягким и сладким сливочным ртом.

Мы уничтожали угощение Кары с противоположных краев подноса.

— Разве ты не нацеловался? — деланно-высокомерно спросила я, — а я подумала, что лимит нежностей на сегодня выбран до дна.

— Дерзишь? Насмехаешься?

Макс резко выдернул меня из-за подноса на свою половину постели и навис сверху. Мой неуверенный первый номер груди распластался-размазался. Только зацелованные соски горели нахально красным. Примерно на три пальца ниже левого из межреберья торчала позолоченная пятка патрона калибра 7,62.

— Так что же это такое? Расскажи мне честно, ты обещала, — попросил негромко барон.

— А ты прочитай, — улыбнулась я, — там на пуле все написано.

— «Дом Кей-Мерер», — окончательно упавшим голосом сказал Максим, — неужели, это мама?

— Ага, — я подтвердила, — не промахнулась, добрая женщина.

— Почему не вытащишь? Ведь больно же, наверно.

— А она не вытаскивается, — я поглядела в расстроенное лицо мужчины и не удержалась, прикололась: — видать, заговоренная.

Он сразу лег рядом, обнял. Так сжал руками, что я ойкнула.

— Прости меня, — попросил Кей-Мерер, продолжая стискивать объятия. Не замечает, что ли?

— Да ты-то здесь прочем? — я затрепыхалась. — ты меня задушишь, в конце концов, Макс.

Макс вдруг стал целовать. Плечи, руки, грудь — все что под руку попадалось. Или не под руку. Тыкался мягкими губами везде. Только к желтой пульке не приближался.

Поцелуи пошли вниз. Это правильно. Я легла удобнее и попыталась контрабандно расплести его фамильную косу.

— Это наши с баронессой дела, — я с удовольствием подставляла себя покаянным губам его сиятельства, — тебя не касаются.

— Да, — он оторвал лицо от моих бедер, — как я посмотрю, дел у вас обеих невпроворот. Как ты умудрилась вляпаться в спор с Натальей?

Зря я выступила про баронессу. Тут же превратилась из жертвы произвола в дурную авантюристку.

— Не останавливайся, — захныкала я, — ты коленки забыл.

— Ага! Что-то я про них слышал, — он обнял меня за пресловутую часть тела, — говори.

— Не хочу. Наверняка баронесса Наталья тебя просветила в подробностях, — я попыталась выбраться из его рук. Ага, как же.

— Я хочу услышать твою версию. Смелее, летчик четвертого класса!

Я нехотя поныла про любимых девушек и целование коленок. Про Стрекозу не стала вспоминать. Слишком тяжело. Сделала вид, что забыла.

Барон молча кивнул и внезапно разобрал свою тугую прическу. Волосы упали на спину мужчины золотой волной. Он прочесал их широкой пятерней. Глянул исподлобья:

— Не нравится?

— Я люблю открытые, простые формы, ты ведь знаешь…

— Ну да, ну да, — он перебил. Лег на спину и постучал по матрасу рядом, — иди ко мне.

Я люблю короткую стрижку вместо косы, сапоги и галифе вместо аксельбантов-эполет, простые тихие слова о любви предпочитаю хитрым наводящим вопросам и выяснениям. А голый барон… я не хотела обсуждать с ним свое горе. Дерзкую самонадеянную глупость в споре с его мамашей. Не сейчас и никогда. Что ушло, то пропало. Пусть подавится хитроумная Наталья моим турбоджетом!

— Я тебя люблю, — закончила я вслух свою немудрящую мысль.

И начала целовать любимого по общему нашему маршруту. Шесть-девять. Я обожаю классику любви. Особенно с Максом. Господин барон не часто балует меня этой нежной темой.

— Все, — Кей-Мерер разлепил нас на отдельных людей и встал.

— Ты куда? — я готова была разрыдаться, — я тебя убьюююю!

— Время вышло, девочка моя, — он наклонился и поцеловал меня в макушку, — мне надо возвращаться.

— А я? — я пошмыгала носом. Никак не могла решить: обидеться на его резкий финал или нет.

— А ты придешь сегодня ужинать ко мне. Я скажу Генри, чтобы накрыл для нас стол в кабинете, — барон закрутил волосы в кулю на макушке и втиснулся в душевой отсек. Пробормотал: — Кто это делает, хотел бы я знать.

— А почему не в спальне? — крикнула я в след.

— Потому, что я не люблю крошек в постели, — прилетел ответ.

— Как же я рада, Кей-Мерер, что ты не любишь крошек! Особенно в постели!

— Смешно. Пять баллов.

Было слышно, как он набрал в рот воды, прополоскал и выплюнул с шумом. Вода лилась. Стекая не хуже, чем в рекламе шампуня, по красивому телу моего парня. Я ввинтилась в кабину рядом.

— Хочешь забраться внутрь меня? — усмехнулся Кей-Мерер, обнимая. Стал гладить мыльными и скользкими ладонями везде.

— Я все время думаю, — начала я, охотно подставляясь твердым пальцам его сиятельства.

— Всеблагая! Ты все время думаешь! Как бы чего не случилось, — заржал барон.

Я мстительно отпихнула его наглую руку от своей попы.

— Я просто не могу догадаться, как дю Голль вообще узнал обо мне. Как ему в голову залетела такая странная мысль?

Макс молча повернулся под душем, смывая остатки мыла. Потом со скрипом полез наружу, корябая спину об узкую пластиковую створку, и выбрался на свободу. Нацепил мой халат и ушел.

Я пожала плечами. Мне не особенно понравилась тема ужина в его кабинете. Потом ненавязчиво возникнет завтрак за семейным столом. А то еще хуже: в личных покоях баронессы. Плавали-знаем. Я отключила воду и вслед за Максимом не торопилась.

— Вот, смотри, — он вернулся и протянул мне коммуникатор.

Там генерал дю Голль пожимал руку барону Отто Кей-Мереру. Оба улыбаются. Первый польщенно, второй ожидаемо сдержанно, но рукопожатие выглядит по-армейски крепко.

— Дед тогда дотошно выспросил у меня, как ты вытащила нас из-за Грани. Возможно, он поделился информацией с боевым товарищем, — проговорил Макс. Забрал гаджет и ушел одеваться.

— И ты рассказал ему все-все-все? — я помчалась следом. Интересноооо!

Барон резко остановился и поймал меня в руки. Сказал тихо в макушку:

— Как ты лишила меня в единый миг чести, разума и свободы, я не расскажу никому. Не в этой жизни.

Он ущипнул меня пребольно за попу. Чмокнул в ухо и ничего сверху добавить не пожелал.

В булочной собрался весь Розен-Лев. Возможно, не весь, но его женская половина, наверняка. Яблоку упасть негде. Явление барона Максимуса Августа Отто Кей-Мерера встретили шквалом аплодисментов. Я притаилась за колонной. Не собиралась разделять его земную славу. Отнюдь.

Неназываемый! Макс справлялся с ураганом женского обожания легко и непринужденно. Красиво. Словно только для этого дела на свет народился. Всем улыбнулся. Все ручки пожал. Никому не отказал в легком объятии и все поцелуи в щечку стерпел. Селфился с миллионом желающих дам, улыбался лучезарно и чиркал вовремя подсунутым Карой пером пожелания на фотках, открытках и бумажках меню. Справлялся с планетарной любовью и славой технично и открыто дружелюбно. Очаровательно. Я залюбовалась.

— Привет! — застукала меня в укрытии Кларисса Маковски. Улыбалась счастливо, в глазах стояли обещанные слезы.

— Не описалась? — ухмыльнулась я, кивнув в сторону главы государства.

— Подгузник надела, — каркнула знакомым смехом Сара дю Голль, — я проследила. Здравствуй, Петрова. Ставлю золотой цехин против битой ракушки, ты занималась сексом, и часа не прошло!

Решительная дама кашляла смехом и подмигивала подруге. Та хлопала синими ресницами и сжимала молитвенно ладошки под нежным подбородком:

— Всеблагая! Неужели с Ним? — она умудрилась восторженной интонацией приподнять слово на недостижимую высоту, — можно, Ло, я к тебе прикоснусь?

Я, смеясь, разрешила. Мадам дю Голль, очевидно отдавая дань мероприятию, надела узкое черное платье и вместо мужской шляпы огромную дамскую. В наирискованнейшем Столичном стиле, с клумбой белых живых роз на черных шелковых полях. Те постоянно тыкались в колонну, шляпа норовила свалиться. Кло пыталась меня обнюхивать, есть глазами Кей-Мерера и делиться восторгами. Сара остроумно ее ревновала. Мы смеялись до слез, шумели, глотали сидр, но в счастливом гаме никто нас не замечал.

— Смотри-ка, ведь ничего не делает, засранец, — заметила негромко моя взрослая подруга, когда ее малышка унеслась на общее запечатлевание Великого События на долгую память, — только улыбается и несет чушь, а люди счастливы. Двадцать минут абсолютного безмятежного счастья.

Я проследила за ее взглядом. Макс усаживался в центре своих поклонниц. Невесть откуда взявшийся дядька с фотоаппаратом командовал. Каролина за его спиной следила тщательно, чтобы все попали в объектив.

— Ну и как он? — Сара глянула на меня заинтересованно и с вечной иронией. Немыслимая шляпа делала ее сухую фигуру похожей на гриб. Причем, откровенно несъедобный.

— Справляется, — я ответила на улыбку.

Макс пробирался к выходу и искал меня взглядом.

— Мне пора, — я пожала женщине запястье. Поцеловать не рискнула.

— Вот, возьми, — она вынула из бархатного ридикюля сверток, — Клара приготовила тебе подарок на прощанье. Да забыла отдать. Ничего не соображает рядом с Кей-Мерером, дурочка. Прощай, Петрова, скатертью дорога.

Я развернула шелковый платок. На свет булочной явилась серебряная корова Машка.

— Это же не настоящая?

— Закатай губы назад, милочка. Разумеется, нет. Это подделка от брата и сестры Маковски, на память о Розен-Лев, — расхохоталась довольно сестра покойника. Хама и генерала.

Я нахально чмокнула ее в мягкую щеку и полетела догонять барона. Благо на выходе его задержала леди таких серьезных лет, что я слегка растерялась.

Взяв светлейшего за пуговицу на рубашке, старушка заставила барона наклонится к ее аппарату. Громко щелкнув затвором гаджета, она постаралась крикнуть тонким голоском:

— Сасный краш! Сасный краш!

Макс улыбался приветливо, пытаясь отцепиться от настойчивой дамы. Я поняла, что надо вмешаться.

— Стримите на хайпе? — предельно вежливо проговорила я. Поддала стальных нот в голос.

— Тянки лойсят! Сасный краш! Ауф!!! — бабулька отпустила пуговицу барона и повернула ко мне немаленький экран коммуникатора.

— А падры? Падры лойсят? — грозно допрашивала я, выпихивая Кей-Мерера за порог. Тот вертел красивой башкой и силился разобрать хоть слово в горделивом щебетании столетней красавицы.

— Ауф! Кейчик!!!!!!

Провожающие выстроились в колонну по трое и приготовились. Со стороны кухни уже собиралась толпа.

Неназываемый! Я схватила Макса за локоть и затолкала в пикап. До мотороллера Каролины бежать значительно дальше и, если нас поймают, то проводы угрожают затянуться навсегда.

Движок дико взревел от моего нервного толчка в педаль, старая машина дернула с места в карьер, и ветер засвистел в пустые, без стекол окна. Мы вырвались на свободу.

Часы где-то далеко, может быть, на пожарном депо в центре городка пробили десять раз.

Мы прощались у трапа «Джи-тысяча», Макс держал мою правую руку в обеих ладонях. Экипаж терпеливо ждал команды, деликатно построившись по другую сторону от короткой лестницы.

— Летим со мной, — барон попросил. Глядел хмуро. Не любит просить.

— Зачем? — я легкомысленно пожала плечами, — останься лучше ты. Я верну тебя в родной дворец с утра пораньше. Меньше, чем за полминуты.

— Вернуться в твою булочную? Никогда! — он улыбнулся, — я в восторге от матраса на полу, а особенно от душевой кабины, но бабушку на входе второй раз я не переживу.

Прижал мою руку к губам. Никого сейчас не стеснялся

— Ты все-таки трусишка, Кей-Мерер! Старушки испугался, — я обняла его за талию. Решила, что можно не стесняться.

— Ты придешь ко мне через два часа? — спросил Макс.

— Какое-то заколдованное сегодня время, — я дунула ему в ухо, давно хотела, — постоянно возникают два часа… тебе пора, любимый. Люди ждут

— Ты не ответила, — напомнил барон.

— Максик, — я спрятала лицо у него на груди. Никаких чужих запахов. Только я и белые цветы, наконец-то! — я не хочу встречаться с твоей мамой.

Он засмеялся. Вздрагивали мышцы на груди и прессе светлейшего. Конечно. Он-то баронессу-мать не боится, она не выигрывала у него на спор любимый турбоджет. Я шмыгнула носом и тайно показала символу дома Кей-Мерер на белом корпусе самолета язык. Я не стану реветь! В сторону ангара, где ждала новую хозяйку Стрекоза, запретила себе смотреть.

— Я был у нее сегодня утром, — проговорил Максим мне в висок.

— Ну и как она? — я постаралась быть вежливой.

— В прекрасной форме, — он снова улыбался.

Тот милый фактик, что я побаиваюсь его мамочку доставлял барону откровенное удовольствие.

— Ладно, любимый мой, передавай маменьке от меня пламенный привет. Я приду на сегодня ужин, клянусь. Скажи Генри, что мой любимый сорт виски остался прежним.

Родив такую замечательную фразу, я отлепилась от парня мечты. И пошла к кромке поля. На безопасное расстояние от взлетающего самолета.

— Погоди! — Кей-Мерер сбежал с лестницы и догнал меня.

— Ты чего?

Я обернулась. Его СБ вместе с экипажем, поди, животики надорвали от радости, наблюдая за беготней всесильного владыки.

— Я сказал матери, что ты моя девушка. Сегодня, в восемь утра.

Он смотрел с доброй улыбкой, как я старательно соображаю.

Дошло. До меня дошло!

— Значит, Стрекоза моя⁈ Правда, моя⁈ Я выиграла! Маааааакс!!! — я полезла обниматься, — ты гений, ты лучший! Ты самый благородный человек на свете…

— Наслаждайся! — он стерпел мои щенячьи благодарности. Поцелуи, куда попало, и хватания за зад. — Я жду тебя, Ло, не забудь. И верни, пожалуйста, домой часы.

Оторвался и пошел назад. Не оглядывался. Всегда он умел собраться в нужную минуту, этот барон Максимус Кей-Мерер.

Я прыгала на месте от переизбытка чувств и махала руками его удаляющейся спине. Мне в ответ вежливо сделал махи ладонями экипаж. Подошли ближе Филя и капрал. Мы взяли все трое под козырек, провожая белый лайнер вельможного гостя. Фуражка на голове смотрителя была у нас одна на троих. И нас это ничуть не смущало.

На небо выплыла огромная луна. Заглянула в окна самолетного ангара. Серебряные перепоночки на сиреневых крыльях штурмовика откликнулись желтому диску белым ярким свечением.

— Здорово вышло, правда, Ло? — спросил меня шепотом будущий имперский сокол. Кивнул вихрастой головушкой на свое произведение.

— Здорово! — я согласилась в ответ.

— Прокатимся на посошок? — ребенок глядел на меня блестящими в лунном свете глазами, — сделаем ранверсман!

До свидания с бароном два часа. До начала новой жизни минимум двенадцать. Я успеваю прогулять свою девочку над морем.

— Погнали, мой хороший, — я щелкнула Фильку по короткому носу. — От винта!

КОНЕЦ