Глава 23 · Гаджеты и бароны

— Да что ж такое!

Есаул шипел ругательства и топтался в снежном сугробе по пояс. Задирал ноги в высоких ботфортах, как аист. Про себя я молчу. На голые плечи падал хлопьями снег. Таял. Под синюю юбку набилась сплошная снежная каша. Внизу под горой чернела Обитель, принося из белого пара труб запах лаванды и молока. Почему я не оказалась в тамошних холодных, но бесснежных коридорах? А лучше — в отапливаемой столовой. Почему?

— Вот расскажи мне, лапушка, почему мы выскочили из теплой столовой замка, а залетели на снег? Почему в здешнюю столовую-то нельзя?

— Я не знаю, — я расстроенно вздохнула. Светлый взгляд барона стоял перед глазами. — Как будем спускаться, Ромка? Ведь санки мы в прошлый раз увезли.

— А не переживай, малышка, — беспечно махнул рукой Есаул, — ручей замерз, спустимся как-нибудь. На, прикройся.

Он скинул кафтан и набросил мне на плечи. Потом шарил по каменной площадке и в окрестностях. Зарывался в снег чуть ли не с головой. Помятуя недавний горняцкий опыт, ногами в снегу бесконтрольно больше не размахивал. Отрыл-таки плоскую железяку, стряхнул ледяную крошку, сел сам, притулил меня сверху и скомандовал:

— В разгончик, Ло, в разгончик…

И мы понеслись по ледяным наплывам промерзшего ручейка.

Фокус с пролетом над стеной в этот раз не удался. Наоборот. Импровизированная ледянка принесла нас с Есаулом к большой толпе народа.

Весьма и весьма разношерстная компания собралась у ворот обители. Купцы, чисто одетые крестьяне с семействами, горожане всякого розлива. На парковке заметало снегом многие транспортные средства. Даже гужевые.

По лицу Романова проскочило брезгливое раздражение и пропало. Снисходительная полуулыбка мимоезжего барина, золото пуговиц и галунов, на камзоле. Он схватил меня за руку и решительно направился к калитке в главных воротах.

— Что это у них? Праздник?

Я вертела головой во все стороны. Любопытны мне быт и нравы здешнего люда.

— Кто ж его знает! — сердился пират, — кабы знать, какой сегодня день… Расходись! В сторону! Ходи-ходи! Подавай назад, деревня!

Он орал, народ расступался. Пялился на нашу парочку с нормальным провинциальным любопытством. Я промокла насквозь.

— Открывайте, сестры! Матушка Марта! Принимай племянника!

Кого бы из себя не строил капер-капитан, ему откровенно нравилось простодыро вопить и греметь кулаком в ворота.

— О-па, — сказал кто-то шепотом и сзади.

Я оглянулась.

Давешняя цыганка сидела на полосатых мешках. Куталась в яркую шаль и трубочкой дымила. Я могла бы поклясться, что минуту назад ее на этом месте не было. Там ничего не было. Снежная куча.

— Подойди поближе к старой женщине, красавица, — цыганка прокурено засмеялась, — ручку позолоти, я тебе погадаю.

— Не надо, — я невольно засмеялась в ответ. Взялась крепче за руку спутника.

— Чо ты вцепилась в этого шалапутного? Приворожил? Так давай отворочу, — она ткнула трубкой в сторону Романова. Искры полетели в снежной круговерти.

— Нет у меня денег, — я остановилась.

— А ты пуговицу золотую от кафтана оторви. А лучше браслет с правой руки мне отдай. Я тебе за него так прикручу любимого, что потом и захочешь да не избавишься. Правду говорю, яхонтовая!

— Да я и так прикручена насмерть, — я развела руками, — куда он, туда и я.

— Да с чего ты взяла? — рассердилась цыганка, спрыгнула со своих мешков, как молодая, — говорю тебе, хрустальная, отдай мне браслетик, а я вместо губошлепа мокрого такого жениха приворожу, что и не снилось тебе, светлоглазая. Принцы, что? Тьфу, плюнуть и растереть! Драконы? Гадость и изврат столичный! Сам барон к тебе свататься приедет. На самолете белоснежном!

Она вдруг оказалась в полушаге и протягивала к моему носу коричневую ладошку

— Давай, счастливая, браслетик, не тяни.

Ничего подозрительного я от нее не чувствовала. Передвигалась только навязчивая бабулька странными рывками, то далеко сидит, то под самым носом нарисуется. И наруч мой окаянный она видеть-то не может. Он под кафтаном пиратским скрыт.

Я внезапно осознала, что Романова нет рядом. Никто из нормальных людей особенно не присутствует. То есть, очередь на вход в Обитель есть, шумит и волнуется. А мы со старой цыганкой, вроде как, сами по себе. Параллельно. И ничего не происходит. Как сказала тетка Есаула: «Никто, кроме ваших, ее не видит». А наши — это кто?

Я сунула руку за борт бархатного кафтана. Тот промок так, что хоть выжимай на стальных валках в прачечной. Потрогала браслет. Не обжигает ничуть. Даже вроде бы болтается. Я прокрутила золотой обод вокруг руки. Он внезапно рухнул вниз, миновал без помех локоть. Скользнул по узкому предплечью и очутился в ладони. Тепло рыжего металла грело озябшие пальцы. Я подняла золотое изделие к лицу и с изумлением разглядывала. Прорезные руны по кругу и бирюза. Красиво! Красный камушек на защелке светил нетронуто и гордо. Я восхитилась:

— Вот это да!

— Ну и молодец, справилась, додельная! А теперь осторожно передай удивительную приспособу мне, — твердо заявила старая дама и пристально заглянула в глаза.

Запахло сырой одеждой, ландышем и тяжелым душным ароматом. Я поспешно погасила обоняние. В бедной моей промокшей башке началось некое выпадение мыслей. Внутри словно поселилась мелкая тварь, похожая на приютскую оборванку-обезьянку и кривлялась. И топала ножками в грязных белых кедах. Требовала протянуть к старухе руку с браслетом. Забивала приказ беззвучным криком прямо в висок. Вот беда! Только от одной боли избавилась, так на тебе! Другая прицепилась. Сделалось обидно. Горько даже. Я протянула руку к цыганке. Та попыталась выхватить спорное украшение из моих пальцев. Но не вышло, раздался сухой электрический треск и искры. Вонь многократно усилилась, тошнотворно гоня ком в горло.

Я помотала головой. Выныривала из наваждения с трудом. Свежий зимний воздух проходил в легкие рывками.

— Вы ворожите, что ли? — я засмеялась неестественно громко. А в животе поселился холод. — не старайтесь, не выйдет. Ничего я вам не отдам! Не хватало еще морских цыган на мою голову…

— А ты почем знаешь, что мы морские? Отдай! Отдай!

— Да я с этой бронзулеткой натерпелась по уши, гадательная моя! Никто ее не получит. Она мне слишком дорога! Да и не за что тебя благодарить и награждать! Где жених-барон на суперджете? А? А?

На самом деле, я крепко надеялась, что посулы старухи — обычный развод, что так любят в ее племени. Только Кей-Мерера мне сейчас недоставало. Я малодушно попыталась вглядеться в толпу людей, степенно и медленно втягивающуюся в деревянное недро монастыря. Никаких баронов. Хуже! Или лучше? Капер-капитан исчез.

Снег пошел плотней. Тяжелее и бездушнее.

Звуки сделались свистяще низкими и едва терпимыми для восприятия. У меня слуховой диапазон гораздо шире, чем у хомо сапиенс, но и мне не понравилось. Новый финт? Чепуха! Она вздумала меня уморить, старая дура!

Я закрыла уши ладонями, но это было зряшное дело. Звук ушел в запредельный диапазон акустической физики. Я не знаю, как он называется.

Башку словно поливали кипящей смолой. Та лезла в мозг отвратительно густо через отверстия: глаза, уши, нос и рот. Я в чернеющей пелене увидела цыганку. Она крутилась на месте и бормотала свое. Потом стянула старую красную тряпку с головы и терла ею коричневый потный лоб.

Ладно. Я закрыла лицо ладонями на миг и резко убрала руки вниз. Кто не спрятался. Я не виновата. Моя ментальная атака накрыла территорию долины в предгорьях Северного Хребта. Замкнула в себя Обитель Всеблагой Заступницы. Храм и службы. Приют и Школу Для Всех. Само собой, очередь прихожан за забором и парковочный пустырь. Я моргнула. Заснеженный черный катер в щели за дровяным сараем корябнул не рожденным воспоминанием.

Мир взорвался белым и померк.

* * *

Барон застыл у высокого окна в Большой галерее. Глядит спокойным чистым лицом на заиндевелый сад. Причесан волосок к волоску, официальный золотой бант на косе повязан. Одет в красный мундир с наградными планками. Черные штаны в высокие сапоги заправлены. Левая длань вельможи на сабле возлежит. К эфесу парадный георгиевский темляк прицеплен. Куда это его сиятельство нафуфырился?

Я ждала, когда он почует мой взгляд и обернется.

Макс обернулся и невесело проговорил:

— Где ты, Ло?

Я изумилась: он глядел сквозь меня.

— Я здесь, любимый.

— Ну наконец-то! — раздался женский голос.

Я распахнула глаза наяву. Тетка Есаула по имени Марта обеспокоенно наклонилась надо мной.

— Как ты себя чувствуешь, девочка? Помнишь, кто я?

— Ты тетка Марта, — простовато высказалась я. Хотела сесть. Женщина моментально подложила мне под спину пару небольших подушек.

— Кому тетка, а кому матушка Марта, — проворчала серьезная женщина. Поправила одеяло и. Удивительное дело! Платок на моей голове. — Хотя тебе я все-таки тетка. Ромка-то без ума от тебя, видно. Никогда он ко мне девчат не приводил. И угораздило же дурака в беззаконную тварь втюриться! Всегда я знала, что плохо племянник кончит. Да что уж теперь жаловаться-упрекать, поздно. Жениться-то хоть обещал?

— Не обещал, — я засмеялась.

Кожа на лице болезненно натянулась. Я подняла было руку пощупать и ужаснулась. Все открытые участки моей бедной шкуры горели бело-красными порезами. Словно я стояла под дождем коротких обжигающих лезвий.

— Хорошо, что ты не человек, девочка. Другая-то и не выжила бы. Хотя…

Марта с привычным стоном распрямилась и пошла вперевалку к столу. Там под белой салфеткой ждала еда. Я чуяла свежий каравай, молоко, отварные овощи, сушеные персики и изюм. Мяса бы. Или птицу. Сейчас мне подошла бы сырая курица. Или живая с перьями.

— Мать-настоятельница велела тебя мясом накормить, потому что, вроде как, ты нас спасла. Да коровы все стельные и несушек жалко.

Марта коротко, но с нажимом, посмотрела. Я поняла. Неразрешимая вещь — эта самая мясная жизнь.

Я кивнула:

— Несушек жалко. Я перетопчусь. Ты скажи мне, пожалуйста, какой сегодня день.

Я стянула белый платок с головы и ощупала череп.

— Неназываемый!

От волос остались воспоминания. Ожоги и порезы даже на ушах. Особенно на ушах.

— Сегодня среда, — Марта глядела сочувственно. Добрая женщина жалела меня где-то сразу после куриц, — на месте рубцов волосы скорее всего больше не вырастут.

— Ну это мы еще поглядим, — бодро высказалась я. Совсем не была уверена в результате. Но Кольца и Переходы всегда выручали меня, я им доверяла.

— Я тебе глазунью сделаю, — решилась на жертву щедрая матушка, бочком подбираясь ко мне, — давай платочек повяжу, все не так убого станешь выглядеть. И Ромку позову, но ты ему не позволяй руки распускать! Тут нельзя. И укройся одеялом-то, рубашонку спрячь, ишь, растелешилась, одно слово — тварь.

Она еще что-то говорила заботливо и по-доброму. По-своему. Я повернула голову. Известный браслет обхватывал мое плечо, как так и надо. По-старому. Вот только капер-капитан потерялся где-то. И мне было на это наплевать.

Пришел Есаул в компании невысокой девушки. Нежно-розовый платок, серое платье, белый фартук. Талия, которую он обвязывал поразила меня буквально в печень. Я, возможно, ее двумя ладонями не обхвачу, но пары мужских рук точно хватит.

— Знакомься, Ло, моя сестра Ирина, — Рома слегка подтолкнул ко мне робеющую барышню, — очень хотела увидеть тебя.

Мы столкнулись глазами. Ого! Такие вишневые очи не часто встретишь на любом Севере, хоть Столичном, хоть на Дальних Рубежах. Я моментально вспомнила Ванины вздохи по таинственной принцессе.

— Я рада, — я протянула руку для рукопожатия. Страшноватую конечно, но все же не такую располосованную как полчаса назад. Моя регенерация со мной.

Ирина сделала шаг назад и низко поклонилась. Платок слегка сбился вбок, и я успела заметить трогательную шейку и толстую темно-каштановую косу.

— Роман Лексеич рассказал, что вы сестра капитана Преображенского, — проговорила она нежным голосом.

Ее ноги в узких темно-красных башмачках, выглядывавшие из-под длинной юбки, и маленькие изящные ладони, сложенные покорно на животе, моментально напомнили мне первых красавиц с портретов замка Кей-Мерер. Сам фартук надежно отсылал к рисунку старины Лиотара. Особенно, когда она по знаку Марты взяла поднос с едой и отнесла на табурет, стоящий в изголовье кровати. Когда Ирина шла, ее юбка качалась, как колокол. Вправо-влево. Я глаз отвести не могла заворожено. Чувствовала себя рядом с этим чудом великаншей-вуркалапом. Каким ветром ее навеяло в сестры донскому казаку? Я поняла тогдашнее отчаяние Вани абсолютно. И разочарование, и обиду.

— Передайте ему, пожалуйста, мои извинения и сердечный привет.

Она снова поклонилась чуть не до земли. Стала резать хлеб и раскладывать овощи. На меня больше не смотрела. В тишине стали различимы мужские окрики на улице. Такие, какие слышны на стройке или в порту, когда передают что-то тяжелое по цепочке.

— Да натворила ты вчера дел, лапушка.

Романов, наряженный в черный суконный кафтан с обязательными золотыми пуговицами и блестящим позументом, смотрелся настоящим имперским капитаном. Какой там лихой донец «из-за острова на стрежень»! Он огляделся в поисках стула. Не обнаружил и уселся на узкую койку мне в ноги. Беспардонно добыл мои ступни из простыней, нагнулся и поцеловал. Сначала одну, потом вторую. Марта долбанула кулаком по столу. Стакан звякнул о молочный кувшин.

Я подумала, что пора бы мне узнать кое-что. Сказала:

— Со мной-то все понятно, — понятно покуда ничего не было, но я решила ковать другое железо, — лучше ты, Рома, расскажи, как ты очутился в приграничье, да еще без сопровождения

С полминуты капер-капитан решал, нужна ли ему откровенность. Решился:

— Ладно, лапушка, все тебе, как на духу. Прошлым летом Иринка решила податься в Столицу на заработки, у них там в Нижнем Чиру с этим делом не густо. Девка она работящая, честная, один изъян только имеется: красивая слишком. Так за это ее в лучшую кондитерскую взяли и в самый центр поставили конфеты продавать. Впрочем, как выяснилось, недостатков у нашей Иришки парочка. Дура она еще беспросветная!

— Рома! — Марта, не чинясь, хлопнула капер-капитана полотенцем по затылку, — кто напраслит на кровную сестру?

Девушка прижала обеими руками поднос к груди, как щит. Пятилась мелкими шажками в угол за мою кровать.

— Повадился туда конфеты лопать наш с тобой, Ло, знакомец и палач. Курица безголовая! Как увидела принца Аслана, так лапки кверху, ножки врозь. Ей здравые люди твердят, мол, гнилой он мужик. Одну горничную ухлопал собственноручно. А две пропали бесследно, не слушай его, девка, и ни на что не соглашайся, — разорялся Рома в любимой народной манере, — ан нетушки! Аслан — ангел небесный. Все навет и враки на него. Вот расскажи, Ирка, как тебе он мозги-то на место вправил!

Барышня уткнулась лицом в угол и мелко затряслась в рыданьях.

— Да что ты за человек, Романов! Что ж ты ее все мучишь и мучишь! — Марта обняла плачущую родственницу и фартуком укрыла с головой. Из нее свободно можно было выкроить таких красавиц четыре штуки.

— Пусть думает лучше наперед. Ишь! Принцессой заделаться восхотела! — с горечью и в сердцах выступил Есаул. Махнул рукой на женщин.

Я сидела, мягко говоря, оторопев. Помалкивала и слушала.

Капер-капитан, оставив своих женщин в покое, рассказал, как Асланбек попытался зарезать его сестру в самый нежный момент, но она, казачка ведь, не растерялась, дала принцу по башке и сбежала. Нашлись земляки среди прислуги и прятали девушку до тех пор, пока он, Роман Романов, не вывез девушку на Зайце, подальше от владений Великого Халифата. Ох, Заяц, где-то он пропадает, родное сердце…

— Тут пришла мне мысля провернуть кое-какую комбинацию на предмет принцесс. С пацанами добалакался, все по местам растащил, и на тебе! Принес твой Неназываемый рыжего капитана на мою голову! Прицепился, что репей к заднице. Пришлось его того.

Рома улыбнулся, вытащил мои ноги из одеяла совсем уж под самый корень и поцеловал в коленку. Я отбилась.

— Пришлось его маненько обмануть, лапушка. Дай вторую коленочку поцелую.

Тут мне даже отвечать не пришлось. Строгая Марта со своей белой тряпкой уже примчалась на защиту благочестия. Двинула племянника привычно по затылку, повернулась ко мне, явно мечтала сказать резкость. И застыла с открытым ртом.

— Ни одной царапинки не осталось! Вот это да! — громко засмеялся Есаул.

Я провела рукой по голове. Кожа гладкая, новая. Волосы расти не спешили. И ужасно хотелось есть.