15. Ночная встреча

На подоконнике горела свеча — золотой огонек отражался в темном стекле. Виктория достала документ из-под подушки. Сердце колотилось, ладони были липкими от пота. Спрятав бумагу в складках шали, она направилась к двери.

На полпути остановилась, взглянула на себя в зеркало. Поправила выбившуюся прядь у виска. Пощипала щеки, чтобы придать им румянца.

— Что ты делаешь? — спросила она у своего отражения. — Прихорашиваешься как девица перед свиданием, хотя всего лишь нужно передать документ?

Но от правды было некуда деться. Да, она хочет спасти двадцать женщин. Но не только… Еще она хочет увидеть его. Услышать голос. Снова ощутить то странное тепло, возникшее, когда он смотрел на нее...

— Вот дура! — Виктория отвернулась от зеркала и вышла за дверь.

Ночь была темной, тусклый серп луны едва проглядывал сквозь облака. Виктория дошла до каменного льва, прислонилась к нему плечом и стала ждать.

Вдалеке залаяла собака — раз, другой. Виктория прислушивалась к каждому звуку, вглядываясь в ночную мглу. Воздух казался все холоднее. Она обхватила себя руками, кутаясь в шаль.

И тут на стене дрогнула тень. Черная фигура поднялась над краем и легко спрыгнула на траву. Ни шороха, ни звука.

Это был Лян.

— Вы звали? Что-то случилось? — спросил он, приблизившись к ней.

Виктория достала из-под шали документ.

— Вот. Нашла в его кабинете. Подумала, это может быть важно.

Лян взял бумагу, развернул.

— Нужно подсветить. Здесь есть место, где нас не увидят из окон?

— Идемте.

Она повела его к скамейке, спрятанной за высокими кустами — уголок, куда сама иногда сбегала от удушающей атмосферы дома.

Оказавшись за ширмой листвы, Лян достал из поясного мешочка огниво и огарок свечи. Несколько ударов — искра — и свеча вспыхнула. Свет не яркий, но достаточный для чтения в темноте.

Виктория села рядом. Скамья была небольшой — их плечи почти соприкасались, и она остро осознавала эту близость.

Лян склонился над документом.

— Договор аренды, — пояснил он. — Склад. Место называется... — он вгляделся в иероглифы, — деревня Цаоду. Это в тридцати ли к северу отсюда, в устье Янцзы.

Виктория стиснула край скамьи.

— Думаете, это тот самый склад?

— Цель аренды: «временное хранение товара перед отправкой». Здесь еще упоминаются лодки. «Обеспечить беспрепятственный доступ к причалу».

Лян откинулся на спинку скамьи.

— Они планируют переправить женщин по Янцзы прямо на корабль, — с горечью сказал он. — Умно. Очень умно. Не через городские ворота, где стража может задать вопросы. По реке, ночью, тихо и незаметно.

Он сложил документ, аккуратно разгладил складки.

— Это то, что нам было нужно. Теперь я знаю, куда он привезет женщин.

— И что вы будете делать?

— Поеду туда. Разведаю местность, найду склад, посмотрю, сколько там охраны. Когда он привезет женщин — мы будем готовы.

— Я хочу вам помочь.

Лян покачал головой:

— Вы и так помогли. Больше, чем можно было ожидать.

Он протянул ей документ.

— Верните в кабинет. Положите точно так же, как он лежал. Если ваш муж обнаружит, что кто-то трогал его бумаги...

Он не закончил фразу, но Виктория понимала. Если Ричард заметит — ей конец.

Ляну следовало уйти — его могли увидеть в любую секунду. Но он медлил, сидя рядом на скамье, словно что-то невидимое удерживало его на месте.

Виктория украдкой поглядывала на его профиль. Высокие скулы придавали лицу суровую чеканность. Отблески свечи окрашивали кожу в медовые тона. Выбритый лоб казался еще выше, подчеркивая линию нахмуренных бровей.

Что-то тревожило его, что-то глубокое, личное. И внезапно Виктория осознала — она хочет понять, какая сила толкает его на этот путь.

— Могу я спросить? — тихо заговорила она.

— Да, — Лян повернулся к ней.

— Почему вы это делаете? Рискуете ради... чужих женщин, которых никогда не видели?

Лян долго не отвечал, и Виктория упрекнула себя за излишнее любопытство.

— У меня была сестра-близнец, — наконец произнес он, глядя в темноту перед собой. — Мэйхуа. Цветок сливы. В детстве мы были неразлучны. Она родилась первой, поэтому всегда заступалась за меня — даже когда я не просил.

Он сделал паузу, вдохнул.

— Наш отец был сельским учителем. Добрым человеком. Опиум разрушил его. За два года превратил в... в того, кого я не узнавал.

Его руки сжались в кулаки на коленях.

— Сначала он курил изредка, чтобы снять боль в спине. Потом чаще. Потом каждый день. Все его заработки стали уходить на этот яд. Он продавал вещи из дома — несмотря на слезы матери, несмотря на то, что нам нечего было есть. Брал в долг у соседей, не возвращал. В деревне все отвернулись от нашей семьи. Перестали здороваться.

Голос стал жестче.

— А потом пришел сборщик налогов, и мы не смогли заплатить. Не осталось ничего. Тогда он схватил за руку Мэйхуа и сказал: «Продадим эту девчонку. Она покроет долги».

— Боже мой! — прошептала Виктория.

— Отец бросился к нему, попытался остановить. Мы с матерью тоже... — Короткая, горькая усмешка. — Мне было одиннадцать. Один из солдат швырнул меня в грязь, как щенка. А остальные...

Лян прикрыл глаза.

— Остальные избили отца на пороге нашего дома. Били, пока он не перестал шевелиться.

Он открыл глаза, но смотрел в пустоту.

— Последнее, что помню, ее слова. Она оглянулась, когда солдаты тащили ее прочь, и сказала: «Не вини себя, младший брат».

Короткая пауза. Дрожащий вдох.

— Отец умер от побоев через три дня. Мать... умерла от горя. Просто перестала есть, перестала говорить. Лишь незадолго до смерти очнулась и сказала: «Найди ее... Твоя сестра, должно быть, где-то в Гуанчжоу... Найди ее... Спаси... И никогда, никогда не прикасайся к яду, который разрушил нашу семью...»

Виктория закусила губу, чувствуя, как наворачиваются слезы.

— Я остался один. Пошел в Гуанчжоу… — Кантон по-английски. Несколько месяцев жил на улице, чуть не умер от голода той зимой. В конце концов меня приютил миссионер, мистер Робертс. Я прислуживал в его миссии, там же и выучил английский.

Он посмотрел на свои руки.

— Но все свободное время я искал Мэйхуа. По борделям, опиумным притонам... Нашел только через четыре года.

Его голос дрогнул.

— Опиумный притон. Самый грязный, самый страшный в Кантоне. Ей было шестнадцать, но выглядела старухой. Все тело в язвах. Кашляла с кровью. Я едва ее узнал.

Долгая пауза. Лян сидел, глядя в темноту, и его грудь поднималась и опускалась в тяжелом дыхании.

— Мне так жаль, — сквозь слезы прошептала Виктория.

Лян поднял что-то, висящее у него на поясе. На ладони лежал мешочек из выцветшей голубой ткани. В свете свечи Виктория различила вышивку — белое облако и веточку с розовыми цветами.

— Мэйхуа вышила это саше для меня, когда нам было по десять, — тихо произнес Лян. — Внутри — лепестки дикой сливы с холма за нашей деревней, где мы играли детьми. Она сказала: «Ты — облако, а я — цветок. Куда бы ты ни полетел, я буду с тобой».

Он смотрел на мешочек, и в его взгляде было столько боли, что у Виктории сжалось сердце.

— Мэйхуа умерла у меня на руках. Последние слова... «Не мсти, младший брат. Месть ничего не изменит. Она не вернет мне жизнь. Но ты можешь спасти тех, кого еще можно спасти. Обещай мне. Обещай».

Его пальцы сомкнулись вокруг мешочка.

— Я обещал.

Слезы текли по лицу Виктории, и она не пыталась их сдержать.

— Мы спасем их, — твердо сказала она. — Всех двадцать. Обещаю вам. Ради Мэйхуа.

Лян поднял на нее взгляд.

— Спасибо, — выдохнул он.

Молчание повисло между ними — не пустое, а наполненное чем-то большим, что не нуждалось в словах. Они сидели рядом на узкой скамье. Их рукава соприкасались.

Виктория слышала его дыхание — спокойное, ровное — и чувствовала, как ее собственное дыхание замедляется, подстраивается под его ритм. Рядом с Ричардом она всегда ощущала холод. Сейчас, присутствие Ляна согревало что-то глубоко внутри — не тело, а душу.

Он медленно повернул голову. Их лица оказались так близко, что Виктория видела огоньки свечи в блестящих черных зрачках. Его взгляд скользнул по ее лицу — глаза, губы, снова глаза — словно запоминая каждую черту.

— Миссис Кэрроу... — тихо начал он.

— Называйте меня Викторией, — шепотом перебила она. — Пожалуйста.

Она не хотела слышать это имя — Кэрроу — здесь, сейчас, от него. Это имя принадлежало другой жизни, другому миру. Клетке, которую она ненавидела.

— Виктория... — прошептал Лян.

Ее имя из его уст прозвучало иначе. Не так, как произносил Ричард — с безразличием или презрением. Иначе. С нежностью, которая заставила сердце замереть.

— Да? — выдохнула она.

Его рука медленно поднялась, двигаясь так осторожно, словно он боялся спугнуть птицу. Виктория видела, как она приближается к ее щеке. Остановилась в дюйме, не касаясь, зависнув в воздухе. Она видела, как дрожат его пальцы от сдерживаемого желания прикоснуться.

Виктория замерла, не дыша. Она хотела, чтобы он прикоснулся. Хотела почувствовать его тепло на своей коже. Хотела...

Лян медленно опустил руку. Чуть отстранился. Но ни один из них не встал. Продолжали сидеть рядом, и тишина между ними была красноречивее любых слов.

— Могу я узнать ваше имя? — спросила Виктория. Щеки горели, и она радовалась, что темнота скрывает румянец. — Лян — это ведь ваша фамилия? В Китае фамилия идет первой, да?

Он удивленно поднял взгляд:

— Да. Откуда вы знаете?

— Прочитала в книге. Сначала фамилия, потом личное имя. Так как ваше имя?

— Юньфэй.

— Юнь... фэй? — Имя было непривычным для английского языка, но красивым, певучим.

Легкая улыбка тронула его губы — едва заметно, но она различила ее в темноте.

— Юньфэй — летящие облака. Отец хотел, чтобы я высоко взлетел. Выше гор, выше всего, что держит людей на земле.

— Красивое имя, — прошептала Виктория.

— Красивая мечта. — В его голосе прозвучала горечь. — Но я остался на земле, как и все.

Где-то на улице залаяла собака — сердито, тревожно. Потом еще одна. Послышались голоса и шаги, судя по всему, патруля.

Оба вздрогнули. Магия момента разбилась, как стекло.

Лян резко поднялся.

— Мне нужно идти.

Виктория встала следом, и холод ночного воздуха ворвался туда, где только что было тепло его тела.

— Когда ваш муж вернется... — Лян взглянул в сторону дома. — Будьте очень осторожны.

— И вы, Юньфэй. Не хочу, чтобы с вами что-то случилось, — прошептала она.

— И я не хочу вас потерять, — так же тихо ответил он.

Потерять как союзника? Или как нечто большее?

Лян с легкостью взобрался на стену и исчез, словно его и не было. Словно все это ей приснилось.

Виктория смотрела туда, где еще секунду назад была его фигура. Рука невольно поднялась к щеке — к тому месту, где едва не коснулась его ладонь. Кожа горела, будто он действительно прикоснулся.

Она заставила себя двинуться. Пересекла сад, вошла через черный ход, поднялась. Добралась до спальни, закрыла за собой дверь.

Документ лежал под шалью на груди, напоминая о реальности, о причине, по которой они встретились этой ночью. Завтра она отнесет его в кабинет Ричарда.

Ричард...

Через два дня он вернется, и она снова станет пленницей в собственном доме.

Но сегодня, сейчас, в эту ночь...

В эту ночь она чувствовала себя по настоящему живой. Не миссис Кэрроу, не женой британского офицера, не куклой в корсете и кринолине. Просто Викторией. Женщиной, которую кто-то видел, слышал, ценил.

Виктория разделась, легла в постель и натянула одеяло до подбородка. Сомкнула веки, и перед ней возникло лицо в золотом мерцании свечи — темные глаза, строгие черты, почти-улыбка, когда она произнесла его имя.

— Юньфэй, — прошептала она в темноту.