17. Ночь освобождения

Лян сидел за столом в своей комнате над лапшичной, держа в руке перо. Перед ним лежал лист бумаги — не китайской, тонкой и мягкой, а европейской — гладкой, сухой. Рядом стояла чернильница с чернилами, какими писали англичане.

Лян обмакнул перо.

«Капитан,

Ищите свой товар в поместье мандарина Туна в Цзядине.

Доброжелатель».

Лян поставил точку, взглянул на записку. Чернила влажно блестели в свете свечи. Цзядин располагался к северо-западу от Шанхая — в противоположной стороне от Цаоду. Остается надеяться, что Кэрроу поверит и явится к мандарину с обвинениями.

Когда два тигра дерутся, умный охотник ждет в стороне. Пусть грызутся. Это поможет выиграть время. День, два — достаточно, чтобы женщины исчезли, растворились в деревнях вверх по реке.

А главное — отвлечь внимание от настоящего источника утечки.

От Виктории.

Лян достал из рукава другую записку — та, что лежала у него с прошлой ночи. Почерк мелкий, аккуратный. Чуть дрожащий.

«Он вернулся. Судя по всему, все произошло, как он планировал. Царапины от ногтей на лице — женщины сопротивлялись. Кровь на одежде. Запах дыма — наверное жгли дома. Будьте осторожны».

Лян закрыл глаза, медленно вдохнул. Выдохнул. Считал удары сердца, как учили в монастыре.

Гнев — это огонь. Не дай ему сжечь тебя изнутри. Направь его в нужно русло.

Один. Два. Три.

Ярость отступила. Осталась холодная решимость.

Будьте осторожны.

Лян провел пальцем по этим словам. В груди разлилось что-то теплое, как первый глоток чая в предрассветной тишине.

Он поднес записку к свече. Бумага вспыхнула, свернулась в черный лепесток. Пепел осыпался на стол.

Поднявшись, Лян прицепил к поясу нож. Намотал на предплечье тонкую стальную цепь, спрятал под рукавом.

Пальцы невольно коснулись саше Мэйхуа.

Сегодня я сдержу клятву, сестра.

Он задул свечу и вышел в ночь.

***

Туман стелился над Янцзы, густой как пар над чаном с вареным рисом. Полз по воде призрачными драконами, превращая мир в место между явью и сном.

Лян ехал на арендованной лошади вдоль реки. Темнота была почти непроглядной, только свет бумажного фонаря скользил по земле, выхватывая камни и корни.

У излучины ждали двое. Те, кого Чжан Вэньбо согласился выделить для операции, когда Лян изложил ему свой план. Хорошо, что согласился. Иначе Лян пошел бы один

Он спешился, привязал лошадь. Брат Шань поднял голову. Коренастый, широкоплечий, со шрамом через левую бровь. Он медленно разминал пальцы — сжимал в кулаки, разжимал, снова сжимал.

Рядом с ним, прислонившись к дереву, стояла сестра Цзинь. Худощавая, с жесткими чертами лица и холодными, как речной камень, глазами. Она проверяла веревку в руках — натягивала, испытывая прочность. Семь лет в публичном доме, прежде чем тайпины освободили ее. Она умела душить быстро и бесшумно.

— Готовы? — спросил Лян.

Брат Шань кивнул и выпрямился. Сестра Цзинь затянула платок на лице, оставив только глаза.

Они двинулись к реке. На воде, в зарослях тростника, покачивались три сампана. На лодках —силуэты, едва различимые в темноте. Тайпинские братья, которые переправят женщин в безопасное место.

— Это ты, брат Лян? — спросил один из них.

— Я.

— Будем ждать сколько нужно.

— Если мы не вернемся до рассвета, уходите.

Лодочник кивнул.

Лян двинулся вперед. Он заранее разведал местность и знал ее как свои пять пальцев.

Склад стоял на отшибе деревни, у реки. Развалюха, окруженная покосившимся забором. Когда-то здесь хранили рис и чай, но теперь варвары превратили его в тюрьму для похищенных женщин.

Лян вскинул руку. Шань и Цзян замерли рядом с ним. Они присели в зарослях бамбука, скрытые туманом и тьмой.

— Подождите здесь, — велел Лян. — Я посмотрю ближе.

Он пополз вперед. Земля под ладонями была холодной и влажной. Сырость пропитала почву, превратив в податливую грязь.

Лян полз медленно, следя за дыханием. Вдох — три движения вперед. Выдох — замереть, прислушаться. Техника, которой учили в монастыре: «Двигайся, как вода стекает с листа — плавно, беззвучно».

Подобравшись к забору, он припал к влажным доскам. Дерево пахло сыростью, гнилью. Отсюда было видно все.

Два факела у входа пылали оранжевым огнем. В их свете стояли двое солдат — высокие фигуры в красных мундирах. Один курил трубку, второй что-то говорил. Смеялись.

Расслабленные. Скучающие.

Еще два факела двигались по периметру — огненные островки в темноте. Один солдат шел вдоль восточной стены, второй — вдоль западной.

Итак, четверо снаружи. А внутри?

Лян пополз к боковой стене, где было окно. Заглянул между деревянных прутьев.

Масляная лампа на столе отбрасывала тусклый свет. Два солдата играли в карты, между ними — бутылка спиртного.

В дальнем углу, на соломе сидели женщины. Связанные. Кто-то спал, кто-то застыл с пустыми глазами, смотря в никуда. Одна качалась взад-вперед, беззвучно шевеля губами — молитва или безумие.

Запах доносился даже через окно — пот, солома, моча. Запах страха.

Лян пополз назад. Брат Шань и сестра Цзян ждали в зарослях бамбука.

— Шестеро, — прошептал Лян. — Четверо снаружи, двое внутри. Действуем быстро.

— Как делим? — хрипло спросил Шань.

— Я беру на себя патруль. Вы с сестрой — часовых у входа.

— А те, что внутри?

— Разберемся на месте.

Лян поднялся, проверил цепь под рукавом. Пальцы на миг коснулись саше Мэйхуа.

— Идем.

Три тени скользнули в туман. Охота началась.

Лян отделился от товарищей и стал пробираться вдоль забора. Впереди, шагах в пятнадцати, двигался круг оранжевого света. Факел в руке патрульного. Он шел неторопливо, насвистывая мелодию. Обычная ночь. Скучная работа. Он не знал, что смерть идет за ним по пятам.

Лян замедлил дыхание. Вдох — глубокий, до самого живота. Медленный выдох. Техника, которой учил старый монах: «Прежде чем убить врага, убей страх в себе. Стань пустотой».

Солдат остановился. Воткнул факел в землю, сунул в зубы трубку, полез в карман за огнивом.

Лян двинулся — три шага, быстрых, бесшумных. Тело как натянутая тетива.

Солдат что-то почувствовал. Обернулся.

Поздно.

Левая рука метнулась вперед, зажала рот солдата, перекрывая крик. Правая поднялась — два пальца, указательный и средний, сложенные вместе. Удар в горло, в точку между ключицами. Прием, который монах называл «пальцы бога смерти».

Хрящ поддался — ощущение странное, почти нежное, словно давишь переспелый фрукт. Солдат дернулся в руках Ляна, попытался вдохнуть, но не смог. Тело забилось в судорогах.

Хрип. Последний воздух покидал легкие — долгий, влажный звук.

Потом — тишина.

Тело обмякло. Лян отпустил его медленно, придерживая, не давая с грохотом упасть.

Во рту появился металлический привкус — будто от медной монеты. Руки дрожали. Не от страха — от выброса ци. От огня, который вспыхнул в теле и теперь медленно гас.

Потом волна прошла. Вернулось спокойствие.

Один.

Лян взял факел, воткнутый в землю, окунул в лужу у стены. Огонь зашипел и погас.

Тело солдата он отволок за ящики, в темноту. Мертвый груз. Чья-то жизнь, оборвавшаяся за миг.

Может быть, дома его ждет жена. Или мать…

Лян выпрямился, отогнал эту мысль. Прислушался.

Шаги.

— Джонс? — настороженный голос. — Где тебя носит, черт побери?

Лян замер у стены.

Солдат шел медленно, держа факел впереди. Круг света выхватывал из темноты закоулки.

— Джонс, если ты опять дрыхнешь на посту...

Сейчас!

Рука метнулась к рукаву. Пальцы схватили конец цепи. Бросок — и стальная змея развернулась в воздухе, полетела в темноту. Тихо звякнула, обвиваясь вокруг горла солдата.

Лян дернул — вложил в рывок всю силу плеч и спины. Солдат упал, тяжело, с глухим ударом. Ноги забились, каблуки заскребли по земле — громко, слишком громко!

Прыжок. Колено — в дыхательный узел. Воздух со свистом вырвался изо рта, и Ляна обдало перегаром и луком. Солдат все еще пытался оторвать цепь от горла, пальцы безвольно скребли металл.

Жесткий удар костяшками пальцев в висок. Хруст — четкий, сухой.

Тело обмякло.

Лян поднялся. Сердце колотилось. Он закрыл глаза, заставил себя дышать медленнее. Один вдох. Два. Три.

Ритм выровнялся.

Осталось четверо.

Он размотал цепь с шеи офицера, затушил факел в луже и поволок тело к первому убитому.

Выпрямился, заглянул за угол.

У входа все еще горели два факела. Но охранников не было. Круг света — пустой.

Из темноты появились Шань и Цзян. Шань кивнул — готово.

Осталось двое. Внутри.

Лян заглянул в окно. Ничего не изменилось, солдаты по-прежнему сидели за столом.

— Ты жульничаешь, черт тебя дери! — один из них швырнул свои карты.

— А ты докажи, — ухмыльнулся второй.

Лян и его товарищи вернулись к двери.

Шань встал справа от входа, Цзян — слева. Лян положил руку на деревянную задвижку. Посмотрел на каждого — готовы? Оба кивнули.

Лян дернул задвижку. Толкнул дверь.

Ворвались внутрь.

— Какого чер… — начал левый солдат, поднимаясь.

Шань был уже позади него. Руки на голове — поворот. Хруст шейных позвонков.

Правый солдат попытался вскочить, опрокинул стул. Но Лян его настиг. Захват головы — подбородок и затылок. Резкий поворот.

Хруст.

Тело обмякло, карты разлетелись по столу.

Тишина.

Лян посмотрел на женщин. Они с ужасом таращили глаза.

И тут одна закричала. Одна закричала — высоким, леденящим воплем, точно призрак утопленницы, зовущий за собой в Хуанпу.

— Тише! — Лян вскинул руки ладонями вверх. — Мы не враги! Мы пришли…

Но она не слышала. Кричала, кричала, не переставая. Другие женщины подхватили — кто-то завыл, кто-то заплакал, кто-то забился в угол.

Паника.

Цзян быстрым шагом прошла мимо Ляна, опустилась на колени перед кричащей женщиной.

— Сестра! Посмотри на меня!

Та моргнула, перевела взгляд. Крик затих до всхлипываний.

— Как тебя зовут?

— Ли... Ли Шу...

— Ли Шу. Красивое имя. — Цзян взяла ее за руку. — Эти варвары, — она кивнула на тела, — больше не причинят тебе зла. Ты свободна. Но нужно идти. Быстро. Пока не пришли другие. Понимаешь?

Ли Шу медленно кивнула.

Цзян достала нож, начала разрезать веревки на запястьях женщин. Одна за одной они поднимались — неуверенно, держась за стены, за плечи друг друга. Слабые после дней без движения, без еды, в холоде и страхе.

Лян считал пленниц. Восемнадцать, девятнадцать... двадцать семь.

Одна девушка — совсем юная, лет пятнадцати — смотрела на Ляна расширенными глазами. Растрепанные волосы, разбитая губа. Но что-то в чертах лица...

Мэйхуа.

У него перехватило дыхание.

Нет, это, конечно же, не она. Мэйхуа умерла десять лет назад. Но сходство... тот же упрямый подбородок, та же линия бровей, изогнутых как ивовый лист…

Пальцы сами стиснули мешочек на поясе.

Рядом с ней сидела беременная женщина. Руки прижаты к животу, дрожат.

— Ребенок... — прошептала она. — Мой ребенок...

Цзян положила руку ей на плечо.

— Твой ребенок будет жить, — твердо сказала она. — И ты будешь жить. Обещаю.

Брат Шань появился в дверях, махнул рукой.

— Чисто. Но нужно идти. Скоро рассвет.

Лян кивнул. Повернулся к женщинам.

— К реке. Держитесь вместе.

Они двинулись к выходу мимо мертвых солдат. Кто-то отвернулся, кто-то смотрел — с ненавистью, с удовлетворением.

Лян вышел последним. Оглянулся.

Масляная лампа все еще горела, освещая опрокинутые стулья, рассыпанные карты, тела.

Завтра утром их найдут. Поднимут тревогу. Но к тому времени женщины будут далеко.

Туман сгустился, превратился в непроглядную муть. Лян шел впереди, прислушиваясь, вглядываясь в белесую пелену. За спиной — тяжелое дыхание, всхлипывания, неровные шаги.

Многие женщины едва держались на ногах — перевязанные ступни, искалеченные с детства, не созданы для ходьбы. Они ковыляли, опираясь друг на друга.

Позади послышался глухой звук удара.

Лян обернулся.

Девушка, похожая на Мэйхуа, пыталась подняться с земли. Ее ноги не были перевязаны — видимо, она из бедной семьи. Но под одеждой — одни кости. Голод, страх — высосали последние силы.

— Не могу... — пробормотала она. — Не могу больше...

Лян шагнул к ней, опустился на колено.

— Можешь, — сказал он. — Осталось немного.

Она подняла на него глаза — мокрые от слез.

— Они убили моего отца. Саблей... Мать кинулась между мной и солдатом... Ее ударили по голове... Она упала и больше не двигалась... Последнее, что я видела, когда меня тащили к повозке... пламя. Наш дом горел. И два тела у порога...

Голос сорвался в рыдание.

— Значит, ты должна выжить, — сказал Лян. — За них. Это единственный долг, который ты можешь им отдать. Жить, несмотря ни на что.

Она долго смотрела на него. Медленно кивнула.

— Жить, — повторила она. — Да. Жить.

Лян протянул ей руку. Она взяла ее — пальцы холодные, тонкие. Он помог ей подняться на ноги.

— Держись за меня.

Она обхватила его руку обеими руками, прижалась. Они двинулись дальше.

В разрывах тумана показалась река. Лодочники подвели сампаны к самому берегу.

— Быстрее, — позвал один. — В лодки.

Началась погрузка. Женщин рассаживали осторожно, стараясь не перегрузить хрупкие суда.

Девушка, похожая на Мэйхуа, все еще держалась за руку Ляна. Стояла рядом, не отпуская.

— Садись сюда, — Лян указал на свободное место.

Девушка посмотрела на него.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Лян замешкался. Называть настоящее имя опасно. Но что-то в ее глазах заставило сказать правду:

— Лян Юньфэй.

— Лян Юньфэй, — медленно повторила она. — Я — Чэнь Сян. Я никогда не забуду, что ты сделал для нас.

Она опустилась на колени. Склонилась, касаясь лбом земли — коутоу, знак глубочайшего почтения.

— Встань, — Лян протянул руку. — Не нужно этого. Просто живи. Это все, что я прошу.

Чэнь Сян подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами. Сжала его руку, встала с колен. Залезла в лодку, устроилась рядом с беременной женщиной.

Гребцы взялись за весла. Сампаны отчалили от берега и медленно поплыли вверх по реке. Туман окутывал их, делал призрачными. Несколько взмахов весел — и они стали тенями. Еще несколько — растворились совсем.

Лян стоял на берегу. Ветер с реки был холодным, пронизывающим, добирался до костей.

Он взял в руки саше. Держал на ладони, разглядывая в утреннем свете. Голубой мешочек, неровная детская вышивка. Облако и веточка сливы.

Я сдержал клятву, сестра.

Впервые за десять лет — с того дня, как Мэйхуа умерла у него на руках в грязном опиумном притоне, — Лян почувствовал что-то похожее на покой.

Пора возвращаться.

Рука скользнула в рукав, нащупала записку для Кэрроу. Пусть капитан и мандарин грызутся между собой, пока женщины доберутся до безопасного места.

Лян двинулся в темноту. Позади осталась река, несущая двадцать семь спасенных жизней к свободе.

Впереди — город, полный врагов. Шпионская игра. Маски и ложь.

И где-то там, в английском доме на Бунде, женщина, которая тоже рисковала жизнью ради этих двадцати семи.