20. Убежище

Сначала были звуки.

Голоса за стеной — резкие, непонятные слоги, сплетающиеся в чужую речь. Скрип половиц под ногами. Мяуканье кошки.

Потом пришли ощущения.

Виктория лежала на чем-то жестком, но не холодном. Тело болело. Каждая мышца, каждая кость. Спину и плечи жгло. Скула пульсировала тупой болью.

Она попыталась открыть глаза. Правый открылся. Левый — с трудом, через боль.

Потолок. Потемневшие балки, толстые и грубо отесанные, тянулись над головой. Ни лепнины, ни хрустальной люстры.

«Где я?»

Виктория попыталась встать, но ребра запротестовали, и она опустилась обратно.

И вспомнила:

Свеча в окне. Лян в дверях спальни. Бегство через сад. Его руки, подхватившие ее, когда ноги отказались идти. Затем — провал.

Виктория медленно повернула голову и осмотрелась. Комната была небольшой — серые стены, низкий столик, окно, закрытое бумажной ставней.

Лян сидел в углу, склонившись над глиняной жаровней. Он неторопливо помешивал содержимое котелка, и по комнате расплывался запах — горький, травяной.

— Я... — хрипло заговорила Виктория.

Лян чуть вздрогнул. Отложил черпак, повернулся.

— Вы очнулись. Хорошо.

Он подошел и опустился на колени рядом с ней.

— Это мое жилище в китайском квартале. Здесь он вас не найдет.

Она попыталась сесть. Мир закружился, поплыл перед глазами. Лян осторожно поддержал ее, помогая подняться. Взял свернутую одежду и подложил ей под спину.

— Как вы себя чувствуете?

Виктория улыбнулась, но поморщилась от боли в разбитой губе.

— Неплохо.

Она смотрела на него — спокойное лицо, темные глаза, в которых не было ни жалости, ни отвращения. Только забота.

— Спасибо, — тихо добавила она. — Что пришли. Что... не бросили меня там.

Лян покачал головой.

— Не благодарите. Я обещал, что приду, если буду вам нужен.

Он вернулся к котелку и осторожно налил дымящуюся жидкость в пиалу. Протянул ей.

— Выпейте. Это поможет от воспаления и боли.

Виктория взяла пиалу, поднесла к губам. Вкус был вяжущим, горьким.

— Что это?

— Травяной отвар. Рецепт из монастыря.

Монастырь. Еще одна тайна в этом человеке, которого Виктория едва знала, но которому доверила свою жизнь.

Она продолжила пить. Горечь оседала на языке, но по телу разливалось тепло — глубокое, вязкое, доходящее до самых кончиков пальцев.

— Нужно обработать ваши раны, — сказал Лян, когда она протянула ему опустевшую пиалу.

— Раны... на спине?

Он кивнул.

— И на плечах. От ремня… или хлыста.

Она помнила смутно. Ричард, стоящий над ней. Удар за ударом. Жгучая боль.

Но чтобы обработать раны, ей придется... снять пеньюар. Или хотя бы спустить до пояса. Оголиться перед мужчиной.

Румянец залил лицо, горячий и стыдный. Ее воспитывали как леди. Раздеваться даже перед мужем было мучением. Что уж говорить о человеке, которого она едва знала?

— Я... я не могу... — пробормотала она.

Лян отвел взгляд.

— Понимаю. Но рана, которую не лечат, гниет изнутри. К утру у вас будет лихорадка. 

Молчание повисло между ними, тяжелое и неловкое. Виктория боролась с собой. Правила, вбитые в нее с детства, кричали: нет, это неприлично, постыдно. Но раны болели. Она чувствовала что-то мокрое и липкое на спине — кровь, просочившаяся через ткань.

«Это медицинская помощь. Ничего больше», — сказала она себе. Кивнула, не глядя на Ляна.

— Хорошо. Но... можете отвернуться? Пока я...

Он сразу же повернулся спиной. Встал, подошел к мешочку на гвозде и начал рыться в нем — методично, спокойно. Не торопил.

Виктория отвернулась к стене и развязала пояс. Начала спускать пеньюар с плеч — и едва сдержала крик. Кровь запеклась, шелк прилип к спине. Она попыталась еще раз, но боль только усилилась.

— Ткань присохла к ранам, — услышала она голос Ляна. — Нельзя отрывать. Можно...  я помогу?

Стыд жег щеки, но боль была сильнее.

— Да, — выдохнула Виктория.

Она услышала, как он зачерпнул воду из таза. Потом осторожное прикосновение — влага на спине. Он прижимал мокрую ткань к местам, где пеньюар прилип к коже, отмачивая засохшую кровь.

Виктория сидела неподвижно. Пальцы Ляна работали аккуратно, дюйм за дюймом отделяя шелк. Наконец пеньюар соскользнул вниз, до пояса, обнажая спину. Виктория прижала скомканную ткань к груди, дрожа — от холода, боли, стыда.

Лян взял что-то из мешочка и опустился на колени за ее спиной. Виктория ощущала его присутствие, тепло его тела на расстоянии нескольких дюймов.

Он молчал, но она знала, что он смотрит. На ее спину. На свежие раны и шрамы от прошлых побоев.

Плечи съежились от стыда. От того, что он видел правду ее жизни. Правду, которую она так старательно скрывала от всех.

Но Лян ничего не сказал. Лишь взял чистую ткань, смоченную в воде, и начал осторожно промывать раны.

Прикосновения были бережными. Легкими, как касание пера. Виктория сидела, едва дыша. Чувствовала прохладу влажной ткани на воспаленной коже. Тепло его дыхания, когда он склонялся чуть ближе.

Потом он взял что-то другое, с резким травяным запахом. Мазь. Начал наносить ее на раны. Жгло. Не сильно, но ощутимо.

— Больно? — спросил он.

— Терпимо, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он продолжил работать.

Как странно. Чужой мужчина прикасался к ее обнаженной спине — и она не боялась. Не сжималась. Не ждала боли.

Ничего похожего на то, что она чувствовала, когда к ней прикасался муж.

Только тепло его ладоней. Осторожность в каждом прикосновении.

Лян не брал. Не требовал. Просто исцелял.

Он закончил с мазью. Виктория слышала, как он берет полоски ткани, разворачивает их. Потом аккуратно наложил повязки на самые глубокие раны, обмотав ее плечи и верхнюю часть спины. Повязки были не слишком тугими, но и не слишком свободными.

— Можете одеться, — наконец сказал он.

Виктория подтянула пеньюар на плечи. Ткань задела повязки, и она поморщилась, но боль была уже не такой острой. Завязала пояс. Руки все еще сводило от напряжения, но она справилась.

— Я закончила.

Лян повернулся к ней.

— Отдохните. Вам нужно восстановить силы.

— Простите, что причинила вам столько хлопот. Я... не знаю, как вас благодарить...

— Не нужно благодарности.

Виктория посмотрела на свои руки. Пальцы подрагивали, и она не могла унять эту дрожь. Среди всего хаоса в голове один вопрос жег сильнее ран на спине — не напрасно ли все это было.

— Женщины... Двадцать женщин...

— Двадцать семь, — поправил Лян, и что-то теплое промелькнуло в его глазах. — Все живы. Мы вывезли их в безопасное место.

— Слава Богу! — прошептала Виктория, и слезы покатились из глаз.

Хоть что-то хорошее, что-то настоящее вышло из этого кошмара. Двадцать семь жизней спасены. Все было не зря.

Лян протянул ей лоскут чистого хлопка. Виктория взяла ткань, вытерла слезы. Но облегчение сменилось тревогой.

— Я должна вас предупредить. Ричард... он знает.

— Что знает?

— Что я говорила с вами. Встречалась с вами в саду. Ли Мэй... моя горничная... он допрашивал ее. Угрожал высечь, и она рассказала ему. О том, что мы встречались тем утром, когда он отправился в рейд.

Лян медленно кивнул.

— Значит, капитан Кэрроу знает…

— Да. Он будет искать вас. Вы должны уехать. Скрыться. Я не хочу, чтобы из-за меня вы...

Лян остановил ее легким движением руки.

— Я знал, на что иду, — спокойно сказал он.

— Но...

— Не волнуйтесь. Капитан Кэрроу меня не найдет.

Виктория хотела что-то сказать, но на веки неожиданно навалилась тяжесть. Мысли начали расплываться.

— Я... я так устала... — пробормотала она.

— В отваре были семена лотоса и кислого финика, — пояснил Лян. — Они помогут вам уснуть. Тело само исцеляется во сне.

Он помог ей лечь обратно на циновку, осторожно, чтобы не потревожить раны. Подложил под голову свернутую одежду. Накрыл серой накидкой.

— А вы... — пробормотала Виктория, едва ворочая языком. — Где будете спать?

— Здесь, на полу. Буду рядом.

Буду рядом.

Два простых слова, но они значили больше, чем клятвы, данные в церкви три года назад.

Сон поглощал ее постепенно. Боль притупилась, отступила куда-то далеко. Звуки за стеной стали тише, пока не исчезли совсем. Мысли таяли одна за другой.

Осталось лишь ощущение безопасности. Впервые за... месяцы? Годы? С тех пор, как она вышла замуж?

Я хочу остаться здесь. С ним. В этой крошечной комнате. Навсегда.

Мысль была абсурдной. Невозможной. Опасной.

Но Виктория была слишком утомлена, чтобы ее испугаться. Поэтому она просто приняла эту мысль. Позволила ей быть. Укрылась ею, как той серой накидкой, и погрузилась в сон.

***

Виктория открыла глаза. Тело болело, но боль была терпимой, тупой. Молочно-белый свет проникал сквозь бумажную ставню. За стеной слышались незнакомые голоса, в воздухе разливался запах жареного масла и специй.

У окна стоял Лян с бритвой в руке, склонившись над медным тазом.

Виктория замерла, наблюдая.

Он смочил полотенце в воде, провел им по передней части головы. Потом начал брить — медленно, аккуратно, натягивая кожу свободной рукой.

Момент интимности, личный ритуал, который она не должна была видеть.

Виктория хотела отвернуться, но не могла. Что-то завораживающее было в этом действии. В этой сосредоточенности. В том, как лезвие скользило по коже, оставляя за собой чистый след.

Закончив, Лян ополоснул бритву, положил на полку. Провел рукой по темени, проверяя гладкость. Взял полотенце, вытер остатки воды.

Повернулся и увидел, что она смотрит.

Виктория покраснела и отвела взгляд.

— Простите. Я не должна была...

— «Сохрани волосы — потеряй голову. Сохрани голову — потеряй волосы», — Лян усмехнулся краешком губ. — Маньчжуры захватили Китай двести лет назад. И заставили мужчин носить косу. Кто отказывается — тому голову с плеч.

Он повесил полотенце на гвоздь, повернулся к ней. В его глазах плескалось что-то глубокое, темное.

— Так они напоминают, что покорили нас. Что наши головы принадлежат им.

Что-то сжалось в груди. Виктория видела китайцев с косами каждый день. Считала, что это просто обычай. Не думала, что за этой прической стоит история унижения и насилия. Не думала, что каждое утро, взяв бритву в руки, Юньфэй вспоминает, что его народ побежден.

— Принесу еды. — Лян развернулся и вышел.

Виктория осталась одна. Тишина навалилась сразу, как только закрылась дверь. Осознание ударило холодной волной:

Я провела ночь с посторонним мужчиной.

Щеки вспыхнули. Хор голосов зазвучал в голове — матери с ее вечным «что люди скажут»; Ричарда: «Ты меня опозорила»; миссис Пембертон и всего приличного общества:

«Испорченная! Недостойная! Падшая!»

Но следом другая мысль, яростная: «А что я должна была делать? Умереть?»

Ричард — супруг, которому она принадлежала по всем законам — божьим и человеческим. Насиловал ее, избивал, унижал. И это было его священное право.

Лян — китаец, которого приличное общество не считало за человека. Он мог сделать с ней все что угодно прошлой ночью, когда она была без сознания. Но он только лечил ее раны. Поил отваром. Защищал.

Виктория закрыла глаза. За стеной — просыпался Шанхай. Где-то ее искал Ричард. Где-то разгорался скандал.

А она сидела в маленькой серой комнатке и больше не чувствовала стыда.

Только странное, пугающее ощущение: впервые за три года она там, где должна быть.

***

Дверь открылась. Лян вошел с подносом в руках. Поставил его на столик и сел напротив.

Виктория посмотрела на миску. Лапша — длинная, белая, плавающая в прозрачном бульоне. Кусочки мяса. Колечки зеленого лука. Что-то еще — бледно-желтое, хрустящее на вид. Запах острый, пряный, с нотками имбиря и чеснока. Виктория почувствовала, как сжимается желудок. Когда она ела последний раз?

На подносе лежали две пары палочек — тонкие деревянные, потемневшие от использования. Как ими есть?

Она взяла палочки, попыталась подцепить лапшу. Палочки разошлись в стороны. Лапша упала обратно в бульон.

— Позвольте показать.

Лян протянул руку.  Медленно, давая ей время отстраниться, если захочет.

Она не отстранилась.

Лян взял ее правую ладонь. Его пальцы были теплыми, чуть грубоватыми на ощупь. Одну палочку он расположил, опирая на безымянный палец.

— Эта палочка неподвижна. Держите вот так.

— А эта, — он вложил вторую палочку выше первой, — двигается. — Он направил ее пальцы. — Видите? Верхняя палочка зажимает еду, нижняя держит. Попробуйте.

Лян отпустил ее руку. Виктория подцепила кусочек мяса. Осторожно подняла.

Мясо не упало.

Она откусила. Вкус — пряный, соленый, непохожий на английскую еду. Но... приятный. Неожиданно приятный.

Прожевав, она посмотрела на Ляна. Он наблюдал за ней с легкой улыбкой в уголках губ. Не насмешливой. Просто... теплой.

— Хорошо. Теперь попробуйте лапшу.

Виктория попыталась. Лапша была сложнее — длинная, скользкая. Несколько раз падала обратно в миску, но Лян терпеливо поправлял ее хват.

И ни разу не рассердился. Ни разу не закатил глаза.

Ричард бы уже кричал. Может, даже ударил. Уж точно сказал бы что-нибудь унизительное, заставил почувствовать себя никчемной, неспособной к самым элементарным вещам.

Лян же просто учил ее. С терпением. С добротой.

Бульон был горячим, острым, согревал изнутри. С каждым глотком Виктория чувствовала, как возвращается к жизни.

— Можно задать вопрос? — заговорил Лян, когда трапеза подошла к концу.

Виктория подняла взгляд. Кивнула.

— Вы... до замужества... есть ли у вас семья? Друзья? Кто-нибудь, к кому вы можете обратиться?

Вопрос был простым, но за ним скрывалось то, о чем Виктория не хотела думать.

Что будет дальше?

Она отставила миску.

— Мать. В Англии. Но... она зависит от денег, которые присылает Ричард. Вряд ли она мне поможет. Да и как туда добраться?

Лян слушал, не перебивая.

— Друзей здесь нет, — продолжила Виктория. — Все думают, что Ричард — идеальный муж. Джентльмен.

Ее голос дрогнул.

— Если я пойду к консулу, в полицию, куда угодно... они вернут меня ему. Жена принадлежит мужу. Это закон.

Что-то сжалось в груди. Тугой узел, который становился все туже.

«Я не могу вернуться. Он убьет меня».

Сердце забилось отчаянно — бум, бум, бум — так быстро, что сливалось в один сплошной гул.

«Я не могу уехать. У меня ни денег, ни документов».

Виктория попыталась вдохнуть глубже. Не получилось — грудная клетка не расширялась, будто стянутая корсетом.

«Мне не к кому обратиться… Некуда идти...»

Руки затряслись. Пальцы онемели, покалывало, как иголками. Пот выступил на лбу, на верхней губе.

Мысли сыпались одна на другую, спотыкались, теряли смысл:

Некуда идти не к кому обратиться погибла Ричард найдет убьет нет выхода ловушка всегда была ловушка думала сбежала но нет нет нет нет...

— Дышите. — Голос Ляна прорезал туман, как маяк в бушующем море. — Медленно. Вдох.

Виктория попыталась. Вдох получился резким, судорожным, как у утопающего, вынырнувшего на секунду из воды.

— Выдох.

Она выдохнула — неровно, дрожаще.

— Еще раз. Медленнее. Вдох через нос. Считайте до четырех.

Его голос был якорем. Единственной опорой в мире, который разваливался на куски.

Виктория цеплялась за этот голос, за эти простые инструкции. Вдох. Раз. Два. Три. Четыре. Выдох.

Постепенно паника отступила. Сердцебиение замедлялось. Мир снова обретал четкость. Виктория сидела, закрыв глаза, считая вдохи и выдохи, и чувствовала, как тяжесть в груди отступает.

Когда она открыла глаза, Лян смотрел на нее спокойно, без осуждения.

— Простите, — пробормотала она.

— Вам не за что извиняться.

Он поднялся, взял глиняный чайник с жаровни, налил чай в две маленькие пиалы. Протянул одну ей.

— Ваш муж не знает, где вас искать. Он думает, что вы беспомощны, и не протянете в китайском квартале и дня. Он думает, что вы испугаетесь и побежите к своим.

В его голосе была уверенность, которая согревала.

— У меня есть связи. Люди, которые могут помочь. Мы что-то придумаем.

Он сказал «мы». Не «вы». Как будто это была их общая проблема.

Виктория смотрела на него, и в груди что-то шевельнулось. Быть может, надежда. Дышать стало легче.

Они помолчали. Лян допил чай, поставил пиалу на столик. Встал.

— Мне нужно ненадолго уйти. Принесу вам одежду. Китайскую. Так вы будете менее заметны.

Он подошел к двери, остановился. Повернулся к Виктории. Лицо было серьезным.

— Не выходите из комнаты. Не подходите к окну. Если кто-то постучит — не отвечайте. Молчите, и они уйдут.

Виктория кивнула, чувствуя, как возвращается страх.

— Там… если понадобится... — Лян указал в сторону ширмы в углу. — Я вынесу, когда вернусь.

Виктория почувствовала, как краска заливает лицо, но он уже отвернулся, избавляя ее от необходимости отвечать.

Дверь тихо закрылась.

Тишина обрушилась мгновенно, тяжело. Виктория привалилась к стене.

Вернись! Пожалуйста, вернись! Я не хочу быть одна.