19. Свеча в окне

Лян шел по вечернему Шанхаю. Грубая накидка скрадывала фигуру, широкая соломенная шляпа прикрывала лицо. Еще один безымянный китаец, бредущий по своим делам.

Вечер был теплым. Ветерок с реки приносил запах тины и рыбы. Вокруг гудела толпа: кули тащили тележки, торговцы закрывали лавки, над входами в винные дома зажигались красные фонари.

Операция закончилась несколько часов назад. Двадцать семь женщин спасены, переправлены на джонках вверх по Янзцы. Отчет передан Чжаню Вэньбо. Миссия выполнена.

Лян должен был вернуться домой. Поесть, отдохнуть после бессонной ночи. Вместо этого он шел в сторону европейского квартала.

«Просто проверить обстановку», — говорил он себе, пересекая мост через канал. Британцы наверняка будут искать предателя. Нужно узнать — не подозревают ли его самого.

Но под этими разумными оправданиями лежало другое — то, что он не хотел признавать. Образ, который не давал покоя. Ее голос: «Мы спасем их. Обещаю вам. Ради Мэйхуа».

Она знала, на что шла. Если муж узнает о предательстве, ей конец. И все равно сделала это.

Воспоминание пришло внезапное, острое.

Слезы на ее лице, когда он рассказывал о Мэйхуа. Она плакала по чужой девушке, которую никогда не знала.

Его имя, «Юньфэй» с ее губ, трепетное, как мелодия бамбуковой флейты.

Лян качнул головой, прогоняя мысли. Опасно. Думать о ней опасно.

Ее муж — один из тех, кто утопил Китай в опиуме и крови. Один из тех, из-за кого умерла Мэйхуа.

Но она... она другая.

Ноги продолжали нести его к дому на Бунде, и он больше не притворялся, что не знает, куда идет.

Светло-желтый фасад дома Кэрроу казался приветливым в вечернем полумраке. Окна первого этажа излучали мягкий свет. Ухоженный палисадник, блестящая табличка с именем на двери.

Лакированная шкатулка. Красивая снаружи. Лян знал, что лежит внутри.

На первый взгляд все было спокойно. Никаких патрулей у входа, никаких признаков облавы. Лян обогнул здание, зашел со стороны сада.

И тут он увидел.

Свеча.

Горела в окне — одинокий светлячок в надвигающейся ночи.

Лян оцепенел. Мир вокруг стал призрачным, нереальным. Звуки города приглушились, будто кто-то накрыл его уши ладонями.

«Если возникнет что-то срочное — зажгите свечу».

Она в опасности?

Первый импульс — броситься туда, выбить дверь, найти ее, защитить. Тело напряглось, готовое к бою.

Лян заставил себя остановиться. Прижался к стене, считая удары сердца, возвращая контроль. Может, это случайность? Служанка зажгла свечу, не подумав? Или западня — Кэрроу выманивает того, кто придет на сигнал?

Но что, если опасность реальная? Существовал только один способ это узнать.

Лян вышел из тени.

Подтянулся, зацепился руками за край садовой стены. Перемахнул, приземлился на мягкую траву. И замер.

У черного входа стоял человек.

Ван Лао. Старый дворецкий с трубкой у рта. Оба застыли, уставившись друг на друга.

Миг колебания — друг или враг?

Лян медленно снял шляпу, открывая лицо. Ван Лао выдохнул дым. Чуть заметно кивнул.

Узнал.

А потом, не выпуская трубку изо рта, свободной рукой приоткрыл за спиной дверь черного входа. Лян прошмыгнул внутрь. Когда он переступал порог, Ван Лао сунул ему в руку ключ.

— Рыжий дьявол уехал. Она наверху. Вторая дверь справа.

Ключ был теплым от прикосновения старика. Слуги видят все. И у них свои счеты с хозяевами.

Дом был полон звуков — посуда на кухне, скрип половиц, стук закрывающейся двери. Ничего подозрительного. Лян поднялся по служебной лестнице на второй этаж. Ступени рассохлись, но он двигался бесшумно, грамотно распределяя вес.

Наверху, у двери спальни, прислушался. В тишине почудился тихий всхлип.

«Что с ней?»

Лян вставил ключ в замок, повернул. Вошел в комнату и сразу увидел ее.

Виктория забилась в угол кровати, вскинув руки перед собой. Смотрела на Ляна полными ужаса глазами — подумала, что вернулся муж.

Лян снял шляпу.

— Это я.

Страх сменился узнаванием. Отчаянным облегчением. Слезы хлынули из ее глаз.

— Вы... Вы пришли...

Лян шагнул ближе. И разглядел ее лицо.

Синяк на скуле — фиолетовый, почти черный. Рассеченная бровь — кровь запеклась темной корочкой. Разбитая губа.

Ярость нахлынула волной — горячо, обжигающе, заполняя голову красным туманом. Руки сжались в кулаки.

До дрожи захотелось развернуться, выйти из комнаты, найти Кэрроу, где бы он сейчас ни был, и убить. Медленно. Болезненно. Переломать ему кости, одну за другой, чтобы он чувствовал каждый хруст. Этот демон не заслуживает жить!

Лян закрыл глаза. Глубоко вдохнул до самого живота. Задержал, сосчитал до пяти. Выдохнул медленно, долго, выталкивая вместе с воздухом ярость.

Не сейчас. Сейчас важно другое — спасти ее, защитить. Всему свое время, и время капитана Кэрроу еще не пришло.

Он взглянул на Викторию. Она сидела, прижавшись к спинке кровати, слезы текли по щекам.

— Где ваш муж? — спросил Лян.

Виктория шмыгнула носом. Провела рукой по лицу, размазывая слезы.

— Не знаю. Уехал... ему принесли срочное сообщение... Он сказал, что вернется, и потом… — Она сглотнула. — Я не знаю, когда...

Хорошо. Кэрроу купился на ложный след. Сейчас он, должно быть, мчится к поместью маньчжурского дьявола, горя жаждой расправы.

— Нужно уходить, — сказал Лян. — Сейчас.

Виктория неуверенно посмотрела на него.

— Но… Я не могу... — Опустила взгляд на свои руки, исполосованные красными следами. — Я едва стою на ногах...

— Я помогу.

— Но куда мы пойдем?

— Я спрячу вас. Ненадолго. Пока не придумаем, что делать дальше.

Повисла долгая пауза.

Виктория смотрела на него, и он видел борьбу в ее глазах: страх неизвестности против страха остаться. Может ли она доверять почти незнакомому китайцу? Но если останется, ее ждет смерть.

Она медленно кивнула.

— Хорошо.

Лян протянул ей ладонь. Виктория миг колебалась, потом вложила свою руку в его. Пальцы были холодными, дрожащими.

Он помог ей встать. Ее лицо исказилось от боли, но она не издала ни звука.

Одеяло сползло с ее плеч, и Лян увидел, что на ней лишь шелковый халат, на котором местами проступила кровь. Он отвел глаза.

— Мне нужно... одеться, — тихо сказала Виктория. — Я не могу идти так...

Сделала шаг в сторону шкафа. Пошатнулась.

— У нас нет времени, — возразил Лян.

— Но я... Я не могу идти в таком виде.

— Европейское платье будет слишком заметно в китайском квартале. А ваша кожа... Ткань прилипнет к ранам, будет причинять боль при каждом движении.

Он снял свою накидку. Протянул ей.

— Наденьте это.

Виктория взяла. Лян отвернулся. Смотрел на свечу, которая все еще горела на окне. За спиной слышался шорох ткани, вздох, похожий на приглушенный стон.

— Готово.

Он обернулся.

Накидка полностью скрывала ее фигуру. Лян взял свою шляпу и осторожно надел ей на голову. Широкие поля спрятали золотистые волосы, прикрыли большую часть лица.

Сойдет.

— Держитесь за меня, — предложил он.

Виктория положила руку ему на локоть. Они двинулись к двери.

Каждый шаг давался ей с трудом — Лян чувствовал, как дрожат ее пальцы. Он шел, подстраиваясь под ее темп, готовый подхватить в любой момент.

Лестница стала тяжелым испытанием. Виктория держалась за перила одной рукой, цепляясь за плечо Ляна другой. Но не останавливалась. Шла. Ступенька. Еще одна. Еще.

Они вышли в сад. Ночной воздух был прохладным, освежающим после душного дома. У калитки стоял Ван Лао.

Старик приоткрыл дверцу, глядя в темноту, будто не замечая их. Лишь когда они поравнялись с ним, тихо произнес по-китайски:

— Мирного пути.

Виктория не поняла слов, но, кажется, уловила смысл — посмотрела на старого дворецкого и прошептала:

— Спасибо.

Калитка закрылась за ними с тихим скрипом, отрезая прошлое от будущего.

Переулками они добрались до китайского квартала. Поначалу Виктория держалась. Опиралась на руку Ляна, дышала часто и тяжело, но шла. Но он чувствовал, как ее шаги становятся медленнее, неувереннее, короче. Как все больше веса она переносит на него.

«Тело на пределе. Она не дойдет».

Они свернули в закоулок, где крыши почти смыкались наверху, образуя подобие туннеля. Виктория споткнулась. Лян подхватил ее под руку, не давая упасть.

Она схватилась за стену.

— Подождите... Немного...

Лян оглянулся по сторонам. Никого, но это ненадолго. Китайский квартал не был безлюдным даже ночью. Кули возвращались с работы, проститутки искали клиентов, пьяницы ковыляли домой из винных домов.

— Нужно идти дальше.

Виктория кивнула, оттолкнулась от стены. Сделала шаг, пошатнулась. Еще один короткий, неуверенный шаг.

Ноги подкосились.

Лян подхватил ее под руки. Она тяжело дышала, лицо серое даже в тусклом свете фонаря.

Шок. Боль. Усталость. Тело больше не выдерживало.

— Простите, — пробормотала она, пытаясь устоять на ногах. — Я просто... немного устала... но я могу идти... могу...

Лян видел — она не может. Еще несколько шагов, и она потеряет сознание.

— Я вас понесу.

— Нет, я могу...  — Слабый, бессильный протест. Она все еще цеплялась за остатки гордости.

Он не стал ждать разрешения. Подхватил ее на руки — одной рукой под коленями, другой под спиной — и поднял.

Виктория больше не сопротивлялась. Голова упала ему на плечо, пальцы слабо вцепились в одежду.

Ее дыхание на шее — слабое, прерывистое, как трепет бабочки. Каждый выдох щекотал кожу, посылая мелкую дрожь по спине.

Лян продолжал идти. Запоздалые прохожие бросали на него быстрый взгляд и отводили глаза. Китаец несет кого-то на руках? Обычное дело. Больной родственник... Пьяный друг... Не их проблема.

Виктория потеряла сознание где-то на середине пути.

Лян ощутил, как тело обмякло в его руках. Голова упала на грудь.

«Хорошо. Так ей будет легче. Не будет чувствовать боль».

Фонарь над входом в лапшичную еще горел — дядя Вэнь работал допоздна. Запах лапши и бульона поднимался из открытой двери, теплый, манящий. Лян вспомнил, что со вчерашнего дня ничего не ел. Но есть сейчас было некогда.

Боковая дверь вела на верхний этаж, где Лян снимал комнату. Он поднялся по крутой лестнице, стараясь не потревожить Викторию. Она дышала ровно, погруженная в милосердное беспамятство.

В комнате Лян осторожно опустил ее на циновку. Подложил под голову свою свернутую куртку и накрыл одеялом.

Присел рядом. Нащупал пульс на запястье — слабый, но ровный. Ци истощена, но течет.

Отпустил руку, отступил. Стоял и смотрел на спящую в его комнате женщину.

Золотистые волосы рассыпались по циновке. Лицо — бледное, измученное, но спокойное. Тело получило передышку от боли, от страха, от всего ужаса, который она пережила.

Здесь она в безопасности. Хотя бы сейчас. Хотя бы на эту ночь.

И пока этого достаточно.