24. Кровь и луна

Виктория не мылась четыре дня.

Волосы слиплись под платком, кожа чесалась. Поднимая руки, она чувствовала кислый запах пота из подмышек.

Вымыть тело или хотя бы обтереться водой? Но где? На палубе, на виду у матросов? Под навесом, где теснятся пятнадцать человек?

Даже лицо не умыть — вода смоет желтую краску, обнажит бледную кожу европейки. Да и речная вода была отвратительной. Мутная, пахнущая рыбой и тиной. Чистая вода, которую набирали на берегу, шла на чай и еду. Запасы были невелики — капитан экономил каждую каплю.

Но хуже всего было справлять нужду.

Вместо уборной — дыра в борту, отгороженная драной занавеской. Присесть над дырой, держась за веревку, пока джонка качается на волнах. Никакого уединения.

Виктория краснела от стыда каждый раз. Но выбора не было.

Джонка медленно ползла против течения. Иногда под парусами, чаще — на веслах. На мелководье ее тащили бурлаки — тощие оборванцы брели, согнувшись до самой земли.

Пейзаж за бортом почти не менялся — коричневая вода, несущая мусор, и ветки. Затопленные рисовые поля блестели под солнцем, как разбитые зеркала. На отмелях сидели белые цапли — неподвижные, как фарфоровые статуэтки.

Берега несли следы войны. Уцелевшие дома перемежались с черными остовами сожженных. На холмах высились пагоды, разбитые пушечными ядрами, обгоревшие храмы.

Несколько раз мимо проходили военные джонки — огромные, с пушками на борту. Иногда показывались британские катера. Проплывали, оставляя за собой пенный след и запах угля.

Виктория опускала голову ниже, прячась под шляпой каждый раз, когда слышала пыхтение паровой машины.

«Что, если остановят? Что, если узнают?»

Но катера проходили мимо.

Лян был рядом, но они почти не говорили. Только по делу, да и то шепотом, когда никто не слышал.

Ночью Виктория спала у борта. Лян — рядом, отгораживая ее собой от остальных пассажиров. Между их циновками он клал узел с одеждой, создавая границу. Барьер, который нельзя пересечь.

Они лежали, не касаясь друг друга. Но Виктория все равно остро ощущала его присутствие. Чувствовала исходящее от него тепло. Знала, когда он не спал — дыхание становилось другим, напряженным.

«Почему он кладет между нами одежду? Боится случайно коснуться меня во сне?»

Мысли не давали покоя.

«Я ему настолько противна? Это из-за запаха? Или он устал защищать меня, и даже ночью не может расслабиться, потому что я здесь?»

***

На рассвете пятого дня Викторию разбудил крик.

С колотящимся сердцем она села на циновке, огляделась.

Вокруг туман — белесый, как молоко.

Лян уже не спал, сидел рядом, прислушиваясь. Поймал ее взгляд, наклонился ближе, прошептал:

— Оставайтесь здесь. Не выходите.

И скользнул из-под навеса, прежде чем она успела ответить.

Крик повторился, громче, отчаяннее. Потом гонг — капитан колотил в него, что-то выкрикивая по-китайски. Виктория не понимала слов, но паника в голосе не требовала перевода.

Случилось что-то плохое.

Пассажиры вскакивали, сталкиваясь в полумраке. Женщины заголосили. Торговец трясущимися руками запихивал кошелек в щель между досками палубы.

Виктория выглянула из-под навеса. За бортом только туман. Видимость — несколько ярдов.

А потом — плеск. Весла. Сразу с разных сторон.

Из белесой мглы проступили силуэты.

Три остроносых сампана, тихо скользящие по воде. Справа. Слева. Сзади. Окружали джонку, как волки раненого оленя.

На каждом — по пять-шесть человек. Фигуры размытые, но оружие видно четко: сабли, копья, пара старых мушкетов.

Пираты!

На палубе воцарился хаос.

Капитан орал команды, размахивая руками. Матросы похватали топорики, весла, шесты. Несколько пассажиров-мужчин выскочили из-под навеса с палками и черпаками.

В этой неразберихе Виктория увидела Ляна.

Он стоял у борта, держа в руках бамбуковый шест, которым отталкивали джонку от берега. Смотрел на приближающиеся лодки словно шахматист оценивающий позицию на доске.

Первый абордажный крюк со свистом прорезал туман. Металл блеснул и с лязгом вонзился в борт. Веревка натянулась. Сампан справа начал подтягиваться ближе.

Еще один крюк. Еще. С трех сторон.

Матросы с топориками подбежали к бортам, стали рубить веревки. 

Лян оттолкнул шестом ближайший сампан. Лодка качнулась, но тут же прилетели новые крюки. Еще и еще.

Грянул выстрел. Эхо раскатилось над рекой.

Виктория вздрогнула, вжалась в стойку навеса. Едкий порох ударил в нос.

Матрос с топориком рухнул на палубу. Под ним темной лужей растекалась кровь

Женщины под навесом завизжали. Дети цеплялись за матерей.

Еще выстрел — с левого сампана. Пассажир с черпаком схватился за грудь. Кровь хлынула сквозь пальцы. Он упал, дернулся и затих.

Остальные матросы отшатнулись от бортов, бросив топорики и шесты. Один закричал — протяжно, безумно. Другой попятился к мачте, вскинув руки вверх.

Мужчины-пассажиры тоже отступили — бросили свое жалкое импровизированное оружие. Один упал на колени, воздел руки в жесте капитуляции, что-то крича.

Сопротивление сломлено. Двое мертвы. Остальные запуганы до полусмерти.

Пираты начали подтягивать свои лодки к борту.

Все происходило так быстро, что Виктория даже не успела испугаться по-настоящему. Застыла, вжимаясь в стойку навеса. Казалось, что все это какой-то страшный сон.

Первый пират перемахнул через борт и бросился на Ляна.

Шест просвистел в воздухе, и не успела Виктория моргнуть, как сабля звякнула о палубу, а пират свалился за борт.

Второй полез справа — с копьем. Лян метнулся в его сторону. Взмах шеста, и пират полетел в воду.

Третий и четвертый атаковали разом. Лян двигался плавно, текуче — шест мелькал, отбивая удары. Один пират рухнул на палубу, с воем схватившись за живот. Второй — с позором ретировался на лодку.

Еще человек пять или шесть навалились толпой. Все смешалось — крики, топот, лязг.

Пираты теснили Ляна, окружали со всех сторон.

Виктория до боли стиснула пальцы. Не могла дышать — горло сжалось от страха. «Они убьют его. Прямо сейчас».

Лян вдруг вдавил конец шеста в доски палубы — так, что бамбук прогнулся, как лук. Тело взлетело вверх — не прыжок, а полет, подкрепленный упругой силой шеста.

Пираты задрали головы, ошарашенные: никто такого не ожидал.

Лян приземлился за спиной у двоих. Первый пират даже не успел развернуться — шест врезался ему в затылок. Хруст, тело осело мешком.

Второй повернулся — слишком медленно. Лян уже был в движении: шест описал низкую дугу, подсекая ноги. Пират взмахнул руками и свалился на спину, выронив саблю.

Остальные бросились с разных сторон. Но Лян двигался по палубе быстро, как тень. Коса мелькала за спиной, шест со свистом рассекал воздух, пираты разлетались как кегли.

Тут Виктория увидела, как коротышка с допотопным мушкетом прицелился в Ляна. Она застыла от ужаса. Хотела крикнуть, предупредить, но из горла вырвался лишь нечленораздельный звук.

В последний момент Лян увидел мушкет, и тут же перекатился по палубе, уходя из-под пули. Но вместо выстрела раздался взрыв. Пламя вырвалось из ствола — мушкет разорвало в руках.

Пират издал нечеловеческий вопль. Вместо кистей торчали кровавые культи. Он упал на колени и завыл, заливая палубу кровью.

Тишина наступила внезапно.

Пираты замерли — те немногие, что еще остались стоять на ногах. Оглядывались вокруг, видели трупы, кровь, своих товарищей, плавающих в воде.

Лян смотрел на них спокойно. Шест в руках чуть дрожал — не от страха, от напряжения мышц. Туман редел, Янцзы блестела под первыми лучами солнца.

Виктория прижималась к стойке навеса, не в силах оторвать взгляд. Вокруг Ляна — трупы, хаос, кровь. А он стоял посреди этого, как скала среди бурлящей воды.

Пираты дрогнули. Попятились. Главарь заорал:

— Цоу! Цоу! Чэ!

Они ринулись обратно в сампаны — толкаясь, спотыкаясь о тела. Весла забили по воде — панически, не в такт.

Туман поглотил их за секунды. Остался только плеск, который быстро затих.

Лян не преследовал их. Просто стоял, опираясь на шест. Грудь тяжело вздымалась и опускалась.

Виктория вышла из-под навеса на дрожащих ногах.

«Мы спасены».

Но в груди разливалось не только облегчение. Что-то теплое, опасное. Восхищение воином. Его мастерством. Спокойствием посреди смерти.

Лян повернулся к ней. В глазах — не триумф, а усталость.

— Все кончено, — тихо сказал он.

Капитан спустился с кормы, где прятался во время боя, и подбежал к Ляну. Поклонился в пояс. Бормотал быстро, благодарно. Кланялся снова и снова.

Матросы подошли следом. Тоже бормотали слова благодарности, один даже упал на колени.

Пассажиры боязливо выползли из-под навеса. Крестьяне отвешивали поклоны, сложив руки перед собой. Старуха что-то выкрикивала, показывая на небо. Женщина с младенцем плакала, вновь и вновь повторяя: «Зя-зя… зя-зя» — «спасибо», наверное.

Лян стоял посреди этого, явно не зная, куда деться от свалившейся славы. Кивнул — коротко, неловко — и отступил под навес.

Капитан отдал команду. Матросы начали скидывать тела за борт. Всплеск. Еще один. И еще. Трупы исчезали в мутной воде.

Раненого пирата — того, что истекал кровью из культей — тоже сбросили за борт. Его подняли, и Виктория услышала слабый стон, оборвавшийся, когда вода сомкнулась над ним.

Она отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Тела матроса и пассажира — тех, кто погиб, защищая джонку — осторожно завернули в циновки и отнесли на корму.

Выдраив палубу, матросы сели за весла. Судно качнулось, заскрипело и двинулось в путь.

Вечером пристали к берегу и похоронили погибших.

Тела вынесли на холм, выкопали две неглубокие могилы. Капитан зажег три палочки благовоний и воткнул их в землю. Затянул монотонную молитву.

Пассажиры бросали в могилы горсти земли — один за другим, молча, с опущенными головами.

Виктория тоже бросила. Ком был холодным и мокрым в руке.

Капитан затушил благовония, пробормотал последние слова и кивнул — все. Ямы быстро засыпали. Сверху выложили небольшие холмики из камней — чтобы духи знали: их похоронили по-человечески, как смогли.

Джонка отчалила в темноте.

***

Луна поднялась над рекой, звезды усеяли небо как россыпь драгоценных камней. Джонка стояла на якоре, покачиваясь на легких волнах. Тихо скрипели снасти.

Виктория лежала под навесом и не могла уснуть.

Мысли не давали покоя. Бой. Пираты. Лян посреди окровавленной палубы с шестом в руках. Его взгляд — спокойный, усталый. Что-то теплое разливалось в груди при мысли о нем. Не просто благодарность за спасение. Что-то еще. Что-то, от чего щеки горели в темноте.

Она встала, стараясь не разбудить соседей, и вышла на палубу.

Лян стоял у борта, глядя на реку. Будто почувствовав ее присутствие, он обернулся через плечо. 

— Простите. Я не хотела мешать, — пробормотала Виктория.

— Вы не мешаете. Не спится?

Она покачала головой.

— Там душно. И дедушка храпит.

Лян чуть заметно улыбнулся.

— Да. Храпит он громко.

Она подошла, остановилась рядом с ним у борта.

Река под луной. Серебряная дорожка, мерцающая на темной воде. Тишина наполняющая пространство.

— Красиво, — протянула Виктория.

— Да, — ответил Лян.

Молчание. Но странное — будто слова не нужны. Будто присутствия рядом достаточно.

Виктория собралась с духом:

— Спасибо. За то, что спасли нас сегодня.

— Я делал, что должно, — ответил Лян.

— Где вы научились так сражаться?

— В монастыре. В горах Лофушань, недалеко от Кантона.

— В монастыре?

— Да. После смерти Мэйхуа я отправился в монастырь. Настоятель спросил, зачем я пришел. Я сказал: хочу быть сильным, чтобы защищать тех, кто не может себя защитить.

Он крепче стиснул борта.

— Четыре года я учился. Боевые искусства, владение посохом, мечом. Обычно этому обучаются с раннего детства, я же начал в шестнадцать. Слишком поздно, чтобы стать настоящим мастером.

— Но сегодня вы сражались как мастер, — возразила Виктория.

Лян промолчал.

Канаты поскрипывали, вода плескалась о борта. Он поднял голову и посмотрел на луну — круглую серебряную монету на черном бархате неба.

— В Англии такая же луна? — спросил он.

— Да, — улыбнулась Виктория.

— Скучаете по дому?

Она задумалась. Скучает ли?

По туманному Манчестеру, по воскресному звону колоколов, по зеленым холмам за городом, куда они ездили на пикники, когда отец еще был богат… Может быть, немного.

Но по той жизни — нет. Сплетни, чаепития, показная благопристойность...

— Соскучилась по маме, — наконец ответила она. — Интересно... что бы она сказала на то, что я сбежала от мужа?

Лян взглянул на нее.

— Она бы одобрила. Вы спасли свою жизнь.

— Не знаю, — вздохнула Виктория. — Она всегда говорила: женщина должна терпеть. Брак — это священный долг.

— Но ваш муж бил вас, — возразил Лян.

Виктория усмехнулась.

— Мать сказала бы: «Значит, ты дала повод»... Три года я так и думала. Что это я недостаточно хороша. Что если бы я старалась больше... — Осеклась. — Даже сейчас, когда знаю правду, этот голос все еще звучит в голове.

Лян резко выдохнул — короткий, гневный звук.

— Вы не виноваты. Никто не виноват в том, что другой человек слаб духом. Ваш муж бил вас не потому, что вы «дали повод». Он бил, потому что мог. Потому что он трус, который поднимает руку только на того, кто не может ответить. Это его вина. Не ваша.

Такие простые слова. А она три года доходила до той же мысли — медленно, в одиночку, через боль. Горло сжалось, слезы потекли по щекам. Виктория быстро вытерла их ладонью, но новые уже катились следом.

Лян замер. Протянул было руку — и остановился на полпути.

— Простите. Я не хотел вас обидеть.

Она покачала головой — резко, почти сердито.

— Нет… Вы сказали правду. Именно поэтому… больно.

Лян опустил руку. Снова повернулся к реке.

Внутри Виктории вдруг что-то проснулось — теплое, светлое, ослепляющее.

Не думая, она просто шагнула ближе. Накрыла ладонью его руку, лежащую на перилах борта.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За все.

Лян взглянул на нее — долго, серьезно. Потом медленно перевернул ладонь под ее рукой. Их пальцы переплелись. Его — длинные смуглые, ее — тонкие бледные. Идеально совпали, будто ждали друг друга всю жизнь.

От кончиков пальцев побежала искра — вверх, к запястью, к локтю. Разлилась по груди горячей волной, ударила жаром в лицо.

Секунда. Две. Виктория не дышала — боялась, что любое движение разрушит момент. Слышала только стук собственного сердца. Лян смотрел на их переплетенные пальцы, будто не веря в происходящее. Его рука дрожала — едва заметно, но она это чувствовала.

А потом Лян разжал пальцы. Медленно, с явным усилием. Отнял руку. Отступил на шаг.

— Вам нужно отдохнуть, — сдавленно сказал он и отвернулся к реке.

Виктория смотрела на него, и все еще помнила — тепло его ладони, дрожь в пальцах, мгновение, когда они были переплетены.

— Спокойной ночи, Юньфэй.