25. Искушение

Джонка приближалась к городу в час Петуха, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо оттенками меди и золота. Воздух над рекой был влажным, тяжелым, тянуло илом и рыбой.

Лян стоял у борта, вглядываясь вперед.

Чжэньцзян проступал из сумеречной дымки — огромный, израненный, упрямый. Каменные стены зияли пробоинами от пушечных ядер. Сколько раз город переходил из рук в руки — никто уже и не считал. Сейчас здесь хозяйничали тайпины, но их власть почти не ощущалась — ни патрулей на стенах, ни желтых знамен с иероглифами Небесного Царства. Только хаос и толпы беженцев вокруг.

Здесь им предстояло сойти на берег. Плыть дальше становилось слишком опасно: выше по течению тайпины перекрыли Янцзы пушками и цепями барж.

До Нанкина оставалось четыре дня пути. Пешком. Через земли, где каждый шаг может стать последним.

Лян оглянулся.

Виктория стояла у навеса, прижимая узелок с вещами к груди. Шляпа скрывала лицо, накидка запахнута до подбородка. Как воробушек, что нахохлился под дождем. Не двигалась, ждала, пока схлынет толпа.

Он подошел к ней, тихо сказал:

— Идем. Держитесь рядом.

Она кивнула, не поднимая головы.

Дождавшись, когда пассажиры сойдут, они двинулись к трапу. Лян ступил на берег первым, обернулся, протянул руку.

Виктория спустилась, и он придержал ее за локоть, когда она шагнула на причал. Толпа напирала со всех сторон. Кто-то прошел слишком близко — чужое плечо толкнуло Викторию, она пошатнулась.

Лян тут же притянул ее ближе, прикрывая от напора людей. Она оказалась прижатой к его груди. Он чувствовал, как она дышит — быстро, неровно. Тепло ее тела жгло сквозь ткань.

Внутри что-то сжалось, сладкое и мучительное одновременно.

Он заставил себя отпустить ее. Отступил на полшага, но остался рядом, готовый в любой момент снова закрыть собой.

Улицы Чжэньцзяна были узкими, извилистыми, запруженными людьми. Дома стояли вплотную друг к другу — целые перемежались с обгоревшими остовами, черными провалами окон. Воздух тяжелый, пропитанный кисло-сладким запахом перебродившего риса — знаменитый чжэньцзянский уксус, который бродит в глиняных чанах уже сотни лет.

Лян и Виктория обошли несколько постоялых дворов — хозяева лишь качали головами. Город переполнен — беженцы, солдаты, торговцы. Мест нет.

Наконец, за очередным поворотом, Лян увидел вывеску — «Счастливый дракон». Ворота были чуть приоткрыты, наружу лился желтый свет бумажных фонарей.

Лян толкнул тяжелую створку и шагнул во двор. В нос ударили запахи: соевый соус, жареный лук, горьковатый дым очага. Из кухни доносилось «тук-тук-тук» — кто-то рубил мясо тесаком.

Посреди двора высился каменный колодец. По периметру тянулись резные галереи второго этажа. Сверху доносились приглушенные голоса, кашель, детский плач.

Лян распахнул дверь общего зала. Постояльцы сидели тесно, но спокойно: кто-то ел лапшу, громко втягивая ее губами, кто-то, тихо переговариваясь, пил чай.

В Шанхае, даже в самых скромных харчевнях, уже к вечеру воздух густел от опиумного дыма, а столы дрожали от стука костей и криков: «Ставок больше нет!». Здесь же — тишина, дисциплина, почти как в казарме. Тайпины не шутят с запретами.

Круглолицый хозяин в фартуке, заляпанном маслом, подошел, вытирая руки.

— Ночлег?

— Да.

— Осталась одна комната. Две кровати.

Лян оглянулся на Викторию. Она стояла, опираясь плечом о дверной косяк. Под шляпой виднелась только линия подбородка, под накидкой — поникшие плечи. Шесть дней на джонке, шесть ночей почти без сна.

— Согласен, — кивнул он. — Принесите корыто горячей воды. И ужин на двоих. Рис с уткой, чай.

Хозяин назвал цену. Лян достал из-за пояса кошель, отсчитал серебро.

— Комната наверху. Вторая слева. Воду скоро принесут.

Комната оказалась небольшой, но чистой — половицы поскрипывали под ногами, циновки пахли свежей соломой. Два кана стояли у противоположных стен — кирпичные лежанки, накрытые тонкими одеялами. У окна — низкий столик. В углу — ширма с выцветшим рисунком бамбука и журавлей.

Лян снял заплечную раму, поставил на пол. Покрутил плечами, разминая затекшие мышцы. Виктория стащила шляпу и опустилась на циновку у столика. Откинула голову к стене, прикрыла глаза.

В дверь постучали. Служанка внесла поднос — рис, тушеная утка, маринованная редька, чай. Поставила на столик, поклонилась, ушла.

Они разместились за столиком. Виктория взяла палочки чуть неловко, но уже привычнее, чем неделю назад. Подцепила кусочек утки, прожевала. Глаза расширились.

— М-м, это... очень вкусно. — Взяла еще кусочек. — Правда вкусно. Совсем не то, что на джонке.

Лян попробовал. Утка была мягкой, таяла во рту, соус — густой, сладковатый, с острым послевкусием имбиря. Рис рассыпчатый, каждое зернышко отдельно. Он кивнул.

— Чжэньцзян славится уткой. И уксусом. — Указал палочками на редьку. — Попробуйте.

Виктория послушно попробовала. Поморщилась от кислоты, но одобрительно кивнула.

— Освежает.

Они ели быстро, с аппетитом — шесть дней на скудных харчах давали о себе знать. Напряжение понемногу отпускало. Тепло от желудка растекалось по всему телу. Накатила приятная усталость — твердый пол под ногами, крыша над головой, горячая еда. Хотя бы на одну ночь.

— Я и забыла, каково это — нормально поесть, — улыбнулась Виктория. — Спасибо.

Лян покачал головой.

— Не за что. — Помолчал, глядя в миску, потом добавил: — Отдохните сегодня. Завтра будет тяжело.

Виктория посмотрела на него серьезно.

— Сколько дней до Нанкина?

— Три или четыре.

Она кивнула, ожидая продолжения.

— Пойдем не по главной дороге. Будем держаться троп. Деревни обходить стороной.

— Почему?

— Дезертиры, бандиты, патрули. — Он посмотрел ей в глаза. — Если нас остановит патруль — вы немая, как на джонке. Моя сестра.

— Поняла.

Повисла тишина. Виктория задумчиво помешивала палочками рис. Лян смотрел на нее украдкой. На джонке она держалась хорошо. Не жаловалась, не плакала. Но сидеть под навесом это одно, а пробираться по непролазным тропам — совершенно другое.

— Боитесь? — осторожно спросил он.

Виктория замерла. Палочки застыли на полпути ко рту. Опустила их обратно в миску.

— Боюсь, — она подняла взгляд. — Но вернуться боюсь еще больше.

Лян стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Сколько же она вытерпела из-за этого рыжего дьявола!  

— В Нанкине вы будете в безопасности, — твердо сказал он. — Там он вас не найдет.

— Расскажите мне про Нанкин, — она чуть подалась вперед. — Каково там?

Лян помолчал. Нанкин не был раем — он это знал. Но выхода у нее нет.

— Это город-крепость. Высокие стены, ворота закрываются на ночь. Вход только по пропускам. Внутри — строгий порядок.

Виктория слушала, стиснув палочки в руках.

— Опиум, алкоголь, азартные игры запрещены, — продолжал Лян. — За нарушения строго наказывают, могут даже казнить.

— Звучит... сурово.

— Да… Но есть справедливость. Никто не голодает — людям раздают рис. Мужчины и женщины равны — все братья и сестры перед Небом.

Виктория задумалась. Потом неуверенно спросила:

— Кажется, вы упоминали, что мужчины и женщины... живут раздельно?

— Да. Мужчины в своих лагерях. Женщины в своих. Даже супруги не могут жить вместе.

Она слегка побледнела.

— То есть… я буду там одна?

— В женском лагере. С другими женщинами. — Лян увидел страх в ее глазах и поспешил добавить: — Но, возможно, Робертс вам поможет. Я попрошу.

— Миссионер? — в ее голосе появилась слабая надежда.

— Он уважаемый человек — учит английскому некоторых командиров. Быть может, он возьмет вас под защиту.

Виктория выдохнула, ее плечи немного расслабились.

— А что я буду там делать? — тихо спросила она.

Лян задумался.

— Вы знаете английский. Можете учить других. Или помогать в женских бараках. Думаю, вам найдут работу по плечу.

— Хорошо. Я постараюсь быть полезной.

Лян посмотрел на нее — хрупкая, уставшая, в чужой одежде. Но в глазах горел огонек, который не погас.

«Выстояла. Не сломалась».

Они доедали молча. Напряжение отпускало, словно развязался узел, туго стягивающий грудь.

Виктория подцепила последний кусочек утки, поднесла ко рту. Откусила. Капля соуса осталась на нижней губе — маленькая, блестящая бусинка в свете фонаря.

Лян смотрел. Не мог оторваться.

Губы — нежные, чуть припухшие от горячей еды, розовые, как лепестки персика в утренней росе. Он представил, как протягивает руку — медленно стирает эту каплю, а потом… касается самих губ.

«Не смей!»

Виктория заметила его взгляд. Замерла. Посмотрела на него — вопросительно наклонив голову.

Лян отвел глаза, сделал глоток. Горячий чай обжег язык, но он даже не поморщился.

Она вытерла рот тыльной стороной ладони. Капля исчезла.

Повисла неловкая тишина. Оба смотрели в свои пиалы, не поднимая глаз.

В дверь постучали. Лян вздрогнул, обернулся.

— Войдите.

Двое слуг втащили большое деревянное корыто, поставили за ширму в углу. Потом начали приносить ведрами горячую воду. Выливали в лохань, и от нее поднимался густой, влажный пар. Запахло травами — мята, хризантема, полынь.

Когда слуги ушли, Лян повернулся к Виктории.

— Мойтесь. Я подожду внизу.

Она подняла глаза, и них мелькнуло что-то детское, почти счастливое: возможность помыться горячей водой после шести дней на реке.

— Спасибо.

Лян вышел на галерею, оперся на перила.  Закрыл глаза, подставляя лицо прохладному ветерку. Снизу тянуло дымом и жареными лепешками.

Короткая передышка. Завтра снова в путь.

И она рядом. Каждый день. Каждую ночь.

Он открыл глаза, посмотрел на колодец, залитый лунным светом. Тихо выдохнул и спустился вниз.

***

Время тянулось. Лян сидел в общем зале, пил чай. Вокруг гудели голоса постояльцев, гремела посуда, кто-то громко спорил о ценах на рис.

Наконец он встал. Бросил несколько медяков на стол и поднялся на второй этаж.

Постучал в дверь:

— Это я.

— Входите.

Лян вошел и застыл на пороге.

Виктория переоделась в чистую одежду. Расчесывалась, сидя на кане у стены.

Волосы блестели золотом в свете фонаря, струились по плечам словно вода в горном ручье. Она чуть откинула голову, открывая длинную шею — розоватую от горячей воды, как нефрит, тронутый утренним солнцем.

Дыхание перехватило. Что-то просыпалось внутри — глубокое, темное. Ци устремилась к даньтяню — средоточию жизни между пупком и пахом, наполняя низ живота тягучим теплом.

— Вода еще не остыла, — застенчиво улыбнулась Виктория.

Лян с трудом нашел голос. Хрипло выдавил:

— Спасибо.

Он больше не смотрел на нее — боялся, что не сможет отвести взгляд. Прошел за ширму. Над корытом все еще поднимался легкий пар.

Руки дрожали, когда он развязывал пояс, пальцы путались в узлах. Торопливо снял рубаху. Бросил на край ширмы — промахнулся. Рубаха упала, он поднял, снова повесил. Судорожно стянул штаны.

Прохладный воздух коснулся обнаженного тела — мурашки пробежали по спине, но внутри уже пылал другой жар.

Лян сел в корыто — неуклюже, резко, брызги плеснулись через край. Тело обволокло мягким теплом. Он провел ладонью по воде — медленно, чувствуя, как она скользит между пальцами.

Как могли бы скользить между пальцами пряди золотистых волос.

Он сглотнул. Поднял глаза и обомлел.

Свет фонаря пробивался сквозь полупрозрачную ширму, превращая в театр теней.

Виктория все еще расчесывалась.  Она подняла руку, чтобы провести гребнем по волосам, и тень груди чуть дрогнула — мягко, плавно, словно лотос качнулся на воде.

Лян видел только силуэт, но воображение рисовало картины.

Видел, как она сидела в этой воде — обнаженная, влажная, омывая себя. Как откидывала голову, и золотистые пряди, тяжелые от воды, струились по спине словно шелк.

Видел капли на ее шее, прозрачные, как роса, стекающие в ложбинку между ключиц. Видел, как одна такая капля задержалась на соске — дрожала, не решаясь упасть, будто последняя капля дождя на кончике ивового листа.

Напряжение разлилось по телу — горячее, густое, как расплавленный металл. Ян рвалось наружу, требующее хоть какого-то облегчения, жаждущее соединиться с ее инь.

Член затвердел до боли — жесткий, пульсирующий под водой.

Силуэт за ширмой двинулся — Виктория встала. Подошла к столику, положила гребень. Повернулась. Села на кан — грациозно, как журавль складывает крылья.

Лян резко отвернулся. Схватил мочалку, начал тереть кожу — жестко, яростно, будто хотел смыть не только грязь, но и это желание. Скорее. Нужно скорее закончить. Пока не потерял последние крохи контроля.

Выбрался из корыта — резко, неуклюже, схватился за край ширмы, чуть не уронил. Сорвал полотенце, начал вытираться. Лицо, грудь, пах — там задержался, грубым трением пытаясь унять возбуждение. Не помогло.

Бросил полотенце, взял чистую одежду. Натянул штаны — промахнулся одной ногой, чуть не упал. Застегнул куртку, завязал пояс — пальцы путались в узлах.

Вышел из-за ширмы. Не смотрел на Викторию — не мог. Боялся, что она увидит в его глазах то, что бушевало внутри.

— Я… скоро вернусь.

Не дожидаясь ответа, шагнул к двери. Рывком открыл. Вышел.

Почти бежал по галерее — прочь от комнаты, от нее, от искушения, которое больше не мог выносить.

***

Ночь была прохладной, воздух свежим, пахло рекой и землей. Луна стояла высоко, бледная, окруженная тучами.

Лян сел на бортик колодца в позу лотоса. Закрыл глаза.

Дыхание. Глубокое, ровное. Вдох через нос — считай до четырех. Задержка. Выдох через рот — считай до восьми. Пустота разума, как учили монахи.

«Не думай. Отпусти».

Но мысли не слушались. Образ возвращался — Виктория с распущенными волосами, золотые пряди, мерцающие в свете фонаря.

Вдох. Выдох. Жар в даньтяне не угасал.

Лян открыл глаза. Заглянул в бездонную темноту колодца.

«Шесть лет я держал клятву. Почему сейчас? Почему она?»

Память потянула назад.

Нанкин. Шесть лет назад.

Ляну двадцать. Только из монастыря — четыре года в горах Лофушань, четыре года медитации и боевых искусств. Тело закаленное, сильное. Разум выжженный горем: родители мертвы, Мэйхуа мертва, все, что любил, превратилось в прах.

Пришел в Нанкин весной. Город огромный, шумный, полный верующих и солдат. Небесное царство строилось на руинах старого мира.

Пришел, потому что слышал: тайпины борются за справедливость.

«Здесь я найду цель. Отомщу за Мэйхуа».

Церемония — в большом молельном зале у восточных ворот. Десятки новобранцев, все на коленях, головы склонены.

Воздух тяжелый — волнение, свечная гарь, запах множества тел. Впереди алтарь — таблички с заповедями, знамена с иероглифами « Небесное царство» .

Голос священника гремел, отражаясь от стен:

— Братья! Вы пришли служить Небесному Отцу, Небесному Старшему Брату Иисусу Христу и Небесному Младшему Брату — нашему вождю на земле!

Эхо прокатилось по залу.

— Вы пришли строить Царство Небесное на земле! Вы — воины света против тьмы династии Цин!

Десятки голов склонились ниже.

— Но служение требует чистоты! — Священник воздел руки к потолку. — Отречения от плоти, от соблазнов старого мира!

Он начал читать клятву — медленно, чеканя каждое слово:

— Повторяйте за мной. Я, воин Небесного царства...

— Я, воин Небесного царства... — подхватили новобранцы.

— Отрекаюсь от плоти. От желаний тела ради чистоты служения Небесному Отцу. Не прелюбодействую ни в делах, ни в мыслях своих. Воздержание до победы.

Лян повторял вместе с остальными. Слова выжигались в разуме будто клеймо.

Священник поднял руки выше, глаза горели фанатичным огнем:

— Небесный Отец видит вас! Небесный Брат видит вас! Вы дали клятву перед Небом! Даже взгляд с вожделением — грех. Кто нарушит — сто ударов бамбуковой палкой! На второй раз — смерть!

Тишина абсолютная. Никто не дышал.

— Встаньте, братья. Вы очистились. Теперь вы воины Небесного царства. Идите и сражайтесь!

Лян поднялся на ноги. Он принял обет.

Тогда это казалось естественным.

Мэйхуа умерла в грязном притоне. Он держал ее тело — невесомое, разрушенное опиумом и болезнью. Видел, как она кашляла кровью. Слышал последний хрип.

Плотское желание казалось бессмысленным, ничтожным, пустым.

Важно было только дело. Только месть. Только справедливость для тех, кто страдал, как страдала Мэйхуа.

Воспоминание растворилось.

Лян сидел на краю колодца, смотрел в черноту внизу.

Шесть лет.

Шесть лет он держал клятву — несгибаемую, как меч из узорчатой стали.

Не смотрел на женщин. Не думал о них.

Когда видел куртизанку — отворачивался. Когда в паланкине проносили знатную даму, и запах ее духов оставался в воздухе, — не оглядывался. Когда слышал женский смех — не поднимал глаз.

Медитировал, когда приходило искушение. Тренировался до изнеможения, пока не падал от усталости, и мысли о плоти гасли сами собой.

Иногда по ночам тело все же подводило — во сне, без его воли, ян выходило наружу, оставляя после себя влажный след на белье и чувство вины. Утром он вставал, шел к колодцу, черпал ледяную воду и обливался — до дрожи, до мурашек, смывая не только пот, но и свой ночной провал.

В свои двадцать шесть он никогда не был с женщиной в постели. Никогда не целовал. Не знал, каково это — коснуться ее с вожделением. Каково это — когда она касается тебя.

Не знал. И не должен был знать.

Но сейчас...

Клятва трещала по швам, как старая ткань.