26. Путь на запад

Виктория проснулась от прикосновения к плечу.

Она вздрогнула, открыла глаза. Лян стоял над ней, уже собранный, будто и не спал вовсе.

— Пора, — тихо произнес он.

Виктория села, поморгала. За окном светало. «Соберись», — сказала она себе. Впереди — дорога, три дня пути. Не время думать о том, о чем думала ночью.

Поднявшись, она прошла за ширму. Умывалась, стараясь не вспоминать, как вчера в этой лохани мылся он. Плеск воды, смутный силуэт, просвечивающий сквозь полупрозрачную бумагу. Она пыталась не смотреть, но все же не могла удержаться, чтобы украдкой не взглянуть раз-другой…

Вспомнила, как Лян вчера вышел из-за ширмы — смущенно, не глядя на нее. Что-то буркнул и исчез. Вернулся почти через час. Лег на свой кан, не сказав ни слова.

Они так и лежали, каждый у своей стены, пока не пришел сон.

Завтрак уже стоял на столе — горячий рис, жареные лепешки с луком. Лян купил, пока она спала.

Он ел, не отрывая взгляда от своей пиалы. Виктория отламывала кусочки лепешки, запивала чаем. Скованность висела в воздухе, как дым, которому некуда выветриться.

— Небо сегодня чистое, — сказал он наконец, покосившись в окно. — Это хорошо. Когда с утра белесое, к вечеру жди дождя.

— Хорошо, что чистое, — отозвалась Виктория. И подумала: три дня. Всего три дня.

— По утрам в низинах туман. Иногда стоит до полудня. Держитесь ближе — в тумане легко потерять друг друга.

— Постараюсь не потеряться.

Он поднял глаза — на секунду, которую она почему-то успела почувствовать — и снова опустил взгляд.

— Патрули и дезертиры — главное, чего стоит остерегаться. Дезертиры хуже. У патрулей хотя бы есть приказы. У этих ничего, кроме голода.

— Понятно.

— Еще — змеи. Выползают на камни греться. Смотрите под ноги, особенно в скалах и у воды.

Виктория кивнула. Потянулась за пиалой — и ее пальцы оказались в дюйме от его руки, лежавшей на столе. Она взяла пиалу. Отпила.

— Что-то еще?

— Кабаны. Но они стараются избегать людей. Только если с поросятами — тогда опасны. Но мы их услышим заранее.

— А волки?

— Были когда-то. Сейчас редко. Война распугала все живое.

Снаружи светлело — небо синее, чистое, без единого облака. Виктория смотрела в окно и думала о том, что три дня — это очень мало. И очень много. И что она не знает, чего хочет больше: чтобы дорога кончилась — или чтобы никогда не кончалась.

Луч солнца пробился сквозь бумажную ставню, и Виктория вдруг увидела то, чего прежде не замечала. Лоб Ляна, раньше гладко выбритый, теперь покрывала щетина.

Он перехватил ее взгляд. Пояснил:

— Тайпины не бреют головы.

Виктория кивнула. Опустила взор в пиалу.

«Он возвращается, — подумала она. — Каждый день становится на шаг ближе к тому, кем был до всего этого. До Шанхая. До меня».

Он доведет ее до Нанкина и уйдет. К своим людям, по своим делам. А она останется в чужом городе, с чужими женщинами, которые говорят на незнакомом языке.

«Там вы будете в безопасности», — сказал он.

Она верила. Но от этого почему-то не становилось легче.

— Готовы? — спросил Лян, вставая.

Виктория допила чай. Поставила пиалу на столик.

— Да.

Поднялась, надела шляпу, взяла узелок. Они вышли из комнаты.

Солнце уже поднялось, золотистые блики играли на черепице. Чжэньцзян просыпался: торговцы открывали лавки, где-то скрипела тележка, со стороны рынка тянуло жареным луком. Дети гнали гусей через улицу, те недовольно шипели и норовили ущипнуть.

За городскими воротами у Виктории перехватило дыхание: до самого горизонта простиралось море ярко-желтых цветов. Зеленые холмы поднимались из золотого марева словно диковинные острова. Воздух, напоенный медовым ароматом, гудел от жужжания пчел.

— Что это за цветы? — спросила она.

— Рапс, — пояснил Лян. — Из семян давят масло. Здесь на нем готовят все. — Он помолчал, а после мечтательно добавил: — Весна пришла, когда поля надели желтые халаты.

— Очень красиво.

Немного погодя тропа прошла мимо деревни — почти вплотную к крайним домам. У дороги росли невысокие раскидистые деревья, и под каждым копошились женщины и дети. Они обрывали листья, складывали в большие плетеные корзины. Торопливо, не покладая рук.

— Что они собирают? — поинтересовалась Виктория.

— Листья тутовника. Это корм для шелковичных червей. Сейчас горячая пора. Черви растут быстро, им нужно много есть. Если не успеешь накормить — весь шелк пропал.

За деревней тропа пошла вверх. Сначала незаметно — редкий кустарник, пологий склон. Виктория шла легко. Утренний воздух был прохладным, чистым, напоенным нектаром цветов. Солнце согревало спину.

Потом склон сделался круче. Под ногами начали попадаться камни, тропинка сузилась, стала петлять. Каждый шаг требовал усилия, расчета, куда поставить ногу.

Заныли икры. Потом бедра. Потом пятки — каждый шаг отдавался словно удар молотком.

«Леди не ходят пешком, Виктория, — всплыл в голове голос матери. Виктории было лет двенадцать, они с Томми забрели слишком далеко за излучину реки и вернулись домой с красными щеками и промокшими башмаками. — На это есть экипаж. Посмотри на себя».

Она посмотрела на себя — драная шляпа, пыльные туфли, одежда с чужого плеча — и чуть не рассмеялась.

Постепенно Виктория начала отставать.

Пять шагов. Десять. Двадцать. Лян уходил вперед — пружинистая походка, прямая спина, будто подъем давался ему не сложнее, чем прогулка по набережной.

Она старалась идти быстрее, но скоро сдалась. Дыхание сбилось, под накидкой взмокла спина.

Но через какое-то время Виктория обнаружила — расстояние между нею и Ляном больше не растет. Он не остановился, не обернулся. Просто стал идти медленнее. Ровно настолько, чтобы она могла за ним поспевать.

«Спасибо. Спасибо, что не заставляешь меня просить».

К полудню они поднялись на вершину пологого холма. Виктория остановилась — и от открывшегося взору пейзажа захватило дух.

Долина раскинулась перед ней как на ладони.

Рисовые поля среди рапсовых лугов казались осколками зеркала, разбросанными по желтому бархату. Кое-где еще держался туман — белые клочья лениво стелились в низинах. У подножья холма притаилась деревня: серые черепичные крыши, беленые стены, легкая дымка от очагов.

Лян отвязал с пояса тыкву-горлянку, протянул Виктории. Она глотнула тепловатой воды, вернула флягу ему.

Они сели на нагретый солнцем камень у края тропы. Гудели пчелы, посвистывал ветер, из рощицы доносилось переливчатое щебетание иволги.

Лян задумчиво смотрел на деревню внизу. Сорвал травинку, покрутил в пальцах.

— У нас в Гуандуне дома другие, — произнес он. — Стены между крышами поднимаются вверх и загибаются по краям, как ручки сковороды вок. Вот так, — он показал руками. — Это сделано для того, чтобы огонь не перекидывался от соседа к соседу. Здесь, в Цзяннани, я таких крыш не видел.

— Давно не были в родных краях? — спросила Виктория.

— Шесть лет. С тех пор, как ушел с тайпинами на север.

— Долго пришлось идти?

— Несколько месяцев. — Он сунул стебелек в угол рта, прищурился на долину. — Знаете, что меня поразило больше всего? В каждой провинции свой диалект. Первые недели я почти ничего не понимал в лагере. Все разговоры для меня звучали как птичий гвалт.

Он усмехнулся, травинка качнулась.

— Был у нас повар из Ханчжоу. Как-то раз прихожу я после учений, горло пересохло, говорю по-кантонски: «Дай чашку горячего чая!». Он вдруг побледнел, попятился и забормотал: «Не надо! Не надо!»

— Почему? — удивилась Виктория.

— Оказалось, для него моя фраза прозвучала как «Дай чай, или я умру». Решил, что я угрожаю самоубийством, если не получу чай немедленно. Кинулся выполнять с такой скоростью, что чуть не опрокинул котел. Потом весь отряд надо мной подшучивал: «Не дашь брату Ляну чай — он умрет прямо здесь!»

Виктория улыбнулась.

— Вы не одиноки в своих несчастьях. В Калькутте у меня была служанка, Прия. Когда я давала ей поручения, она выслушивала и качала головой вот так. — Она показала. — Я думала, она со мной не соглашается. Каждый раз расстраивалась, повторяла просьбу. Прия снова качала головой, но, как ни странно, делала, что я просила. Я никак не могла понять, что происходит.

— И что это было?

— Одна знакомая мне потом объяснила: в Индии покачивание головой означает согласие. Оказывается, Прия все это время со мной соглашалась. Я до сих пор чувствую себя полной идиоткой.

Лян засмеялся, и Виктория вдруг увидела ямочки у него на щеках. И как она их раньше не замечала?

Она не хотела вставать. Камень нагрелся на солнце, спина перестала болеть, ноги наконец отдохнули. Лян тоже не торопился. Сидел, смотрел на долину, крутил между пальцами стебелек.

Хорошо было сидеть вот так. Просто сидеть.

Но всему хорошему приходит конец. Лян поднялся на ноги, взгромоздил на плечи поклажу.

— Нужно идти.

***

Незадолго до темноты Лян нашел расщелину между скалами, почти незаметную с тропы. Вход прятался за густыми зарослями дикого винограда и плюща.

Внутри обнаружился просторный грот, в глубине которого чернело старое кострище. Кто-то уже бывал здесь до них. Охотники, дезертиры… Беглецы — такие же, как они.

— Здесь заночуем, — сказал Лян. — Отдыхайте.

Виктория села на землю, подстелив под себя узелок с вещами. Ноги гудели — никогда в жизни ей еще не приходилось столько ходить. А ведь это только первый день!

Лян развел костер и ушел к ручью, журчащему где-то внизу.

Она сидела, подкидывая прутики в огонь. Вслушивалась: сверчки, ветер в бамбуке, мягкое воркование горлицы. Ни голосов, ни шагов. Лес жил своей жизнью — древней, равнодушной к войнам и беглецам.

Когда снаружи почти стемнело, Лян вернулся.

В подоле его куртки что-то возилось и скреблось. Он присел у кострища, осторожно развернул ткань — раки, штук десять, темно-зеленые, недовольные, расползлись по земле.

Виктория инстинктивно отпрянула, но тут же подалась вперед.

— Они… живые, — прошептала она. — Смотрите, как шевелят усиками…

Пальцы дрогнули — она хотела дотронуться, но не решалась.

— Никогда не видела их… так близко.

Лян аккуратно взял одного рака за спинку и протянул ей.

— Вот так держите. Не укусит.

Виктория взяла. Рак щелкнул клешней — она охнула, рак полетел обратно в кучу. Она зажала рот рукой, не зная, смеяться или извиняться.

— Я не нарочно.

Лян посмотрел на нее и улыбнулся. Протянул ей прутик.

— Держите. Следите, чтобы не разбежались.

Виктория взяла ветку с видом человека, получившего важное задание, и принялась «пасти» раков, подталкивая самых шустрых обратно.

Лян достал из рукава несколько побегов молодого бамбука и пучок дикого лука. Поставил котелок на костер.

Пока вода закипала, занялся побегами. Счистил ножом жесткую чешую, отломил основание, нарезал наискосок. Бросил белые полупрозрачные ломтики в кипяток.

Следом — рис, кусочек вяленого мяса, лук, нарезанный прямо с руки. Раков положил последними, когда рис уже набух и бульон потемнел. Через несколько минут снял котелок с огня.

Наполнил миски. Виктории налил больше, чем себе.

— Я столько не осилю, — возразила она.

— Постарайтесь. Вам нужны силы на завтра.

Она попробовала — и на секунду прикрыла глаза. После целого дня на ногах это был лучший суп в ее жизни. Горячий, сытный, с ароматом дыма и дикого лука. Она съела все.

После ужина легли спать. Земля оказалась твердой, холодной, с камнями в самых неудобных местах. Виктория перевернулась на другой бок, потом на спину, потом снова на бок.

Усталость все-таки победила. Мысли начали расплываться, тело — тяжелеть. Она почти спала, когда вдруг услышала вой. Тонкий, протяжный, совсем рядом.

Сон как ветром сдуло.

— Не бойтесь, — сказал Лян. — Это шакалы. Они не подойдут.

Виктория выдохнула.

Лежала, смотрела в темноту. Когда это случилось? Когда его голос стал означать безопасность? Еще несколько недель назад она не знала этого человека. Теперь же засыпала под звуки его дыхания, как засыпают под дождь — когда над тобой надежная крыша.

Костер догорал, угли тускло тлели в темноте.

Виктория закрыла глаза.

***

Лян проснулся в час Кролика — небо над расщелиной еще было темным, но звезды уже побледнели.

Виктория спала. Он встал — осторожно, чтобы не разбудить — раздул угли под слоем золы, подкинул хвороста, заварил чай.

Грел пальцы о пиалу, глядя на разгорающийся рассвет. Где-то в зарослях проснулась бамбуковая куропатка — голос резкий, настойчивый, будто спрашивала у кого-то в тумане: «Ты уже здесь?»

Три года.

Три года он не был в Небесной Столице. Уходил — красно-желтые знамена развевались над стенами, братья пели гимны, Небесный Царь говорил о победе. Что теперь — не знал. Слухи доходили разные, один темнее другого.

Но сейчас не это занимало его.

Он думал о том, что в Небесной Столице даже мужья и жены не живут под одной крышей. О том, что как только они войдут в ворота — он передаст Викторию в надежные руки и уйдет.

Это правильно. Ци успокоится. Разум прояснится.

Почему же тогда эта мысль ощущается как камень под ребрами?

За спиной зашуршало — Виктория проснулась. Лян обернулся не сразу. Уже знал: ей нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

Неспешно налил чай во вторую пиалу, подошел, протянул ей.

Она взяла обеими руками. Зажмурилась, вдохнула пар. На щеке — розовая вмятинка от складки ткани, растрепанные пряди выбились из косы.

Лян смотрел на нее — одно мгновение, которое себе позволил. Потом отвернулся к расщелине.

Рассвело.

***

Тропа вилась по склонам — то ныряла в бамбуковый коридор, то выбиралась на гребень, продуваемый ветром, то уходила под сосны. Встречных не было. Здешние крестьяне давно научились не появляться на тропах без нужды.

Лян шел впереди, слушая лес, слушая шаги Виктории за спиной.

И ближе к полудню заметил.

Она шла иначе. Совсем немного — он бы не уловил, если бы не привык замечать такие вещи. Чуть меньше веса на левую ногу, чуть короче шаг.

Не говорила ничего. Шла, стиснув зубы.

Гордая. Не хочет показаться обузой.

Лян услышал воду раньше, чем увидел. Деревья расступились — и открылась поляна: водопад падал с уступа в небольшой пруд, камни блестели от брызг. Он осмотрелся. Открытое место, хороший обзор, рядом вода. Лучше не найти.

— Привал.

Виктория выдохнула с явным облегчением и шагнула с тропы. Села на замшелое бревно, потянулась к левой ступне — и вскинула глаза.

Увидела, что Лян смотрит на нее, и замерла. Выпрямилась — слишком поспешно.

— Что с ногой? — без обиняков спросил он.

Виктория смутилась. Было видно, что ее подмывает сказать: «ничего».

— Заноза, — выдавила она наконец. — Пустяки.

— Покажите.

— Право же, не нужно…

— Если загноится, завтра не сможете идти.

Она смотрела на него какое-то время, потом отвела взгляд.

— Хорошо.

Лян опустился перед ней на колени. Она скинула туфлю и протянула ногу — не глядя на него. Щеки пылали, пальцы стиснуты в кулаки.

Он взял ее ступню в ладони.

И застыл.

Тонкие косточки, мягкая теплая кожа, немного влажная от пота. Он осторожно смахнул прилипшие к подошве травинки.

Им с Мэйхуа было лет по восемь. Как-то поздним вечером сестра потянула его за рукав. «Пойдем, что-то покажу». Они прокрались к родительской комнате, прильнули к краю ширмы.

Отец сидел на кане при свете свечи. Мать лежала рядом, прикрытая одеялом. Он держал ее ногу в руках — бережно, как держат хрупкий фарфор. И медленно, почти благоговейно гладил крошечную ступню, затянутую в шелковый башмачок.

Ляну вдруг стало неловко и жарко. Он потянул сестру назад. Она упиралась, но он одержал верх.

Потом он вырос — и узнал слова для того, что увидел. В винных домах, когда сидел и ждал нужного человека, часто слышал разговоры за соседними столами:

«У вдовы из третьего переулка ножки такие маленькие, три цуня, не больше! Я как следы на снегу увидал — у меня встал, хоть гвозди забивай».

Другой подхватывал, толкая локтем:

«А знаете певичку из чайного дома у Старого моста? Она как ножкой ступила, я чуть в штаны не выпустил прямо там».

«Эти крошечные ступни — чистый опиум для мужчины», — заключал третий.

Поэты же возвышенно воспевали:

«Золотые лотосы в три цуня, изогнутые, как серп молодого месяца, ступают по утренней росе — и весь сад замирает, лилии склоняют головы в почтении, а сердце влюбленного тает, как лед под дыханьем весны».

Сейчас же в его ладонях лежала ступня — такая, о которой ни один китайский поэт не сложил бы стихов.

Большая — по меркам, в которых он вырос. Никакого лотоса, никакого полумесяца — просто живая, неискалеченная нога. Ровные розовые пальцы, округлая пятка, естественный мягкий свод, горячий от долгого дня.

«Красивая», — неожиданно подумал Лян.

Он заставил себя перевести взгляд на подушечку под большим пальцем. Заноза сидела глубоко, кожа вокруг припухла и покраснела.

Достал иглу, протер рисовой водкой. Предупредил:

— Не двигайтесь.

— Хорошо, — отозвалась Виктория, все так же не поднимая глаз.

Он крепче перехватил ее ступню и осторожно подцепил занозу кончиком иглы.

Ее пальчики поджались — судорожно, непроизвольно. Лян ощутил, как ци горячей волной поднимается в животе. Стиснул зубы. Задержал дыхание, пытаясь погасить этот жар.

Заноза вышла с крошечной каплей крови.

Все.

Следовало отпустить ступню. Дело сделано — причина держать ее исчезла.

Но Лян не отпускал.

Большой палец медленно скользнул по подъему — от основания до щиколотки. Почти невольно. Почти — потому что какая-то его часть знала, что делает, и не останавливалась.

Круглая косточка под тонкой белой кожей. Пульс у лодыжки — сбивчивый, частый — отдавался прямо в ладонь.

Провел еще раз — медленнее, нежнее, будто проводил кистью по бумаге, оставляя невидимый след.

Виктория не отдернула ногу.

Лишь ее дыхание стало глубже — он слышал его, чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь.

Лян поднял взгляд.

Она смотрела на него. Щеки пунцовые, губы чуть приоткрыты. В потемневших глазах — то же самое, что бушевало в нем.

Пространство между ними натянулось как тетива боевого лука.  Еще мгновение — и сорвется стрела.

Лян выпустил ее ступню — резко, будто коснулся раскаленного угля.

Встал, шагнул к заплечной раме, достал баночку с мазью.

— Помажьте. — Голос вышел хриплым. Поставил баночку на бревно рядом с ней. — Я разведу костер.

Пошел за хворостом — быстро, не оглядываясь. Занять руки. Занять голову. Все, что угодно, лишь бы не смотреть на нее.

За спиной послышалось тихое:

— Спасибо.

Он не ответил.