27. Ливень

Виктория открыла глаза. Она лежала возле угасшего костра, свернувшись под накидкой, и первое, что почувствовала — холод, пробирающий до костей. Села, кутаясь в ткань, поежилась. Поискала глазами Ляна.

Он был там, на поляне, в серой утренней мгле.

Виктория застала его в движении — и не смогла отвести взгляд.

Он то уходил в низкую стойку — колено согнуто, другая нога вытянута назад — потом поднимался, разворачивался, и рука рассекала воздух по широкой дуге. То замирал на одной ноге, раскинув руки как крылья. То пригибался к земле, свернувшись, словно змея. Одно перетекало в другое с плавностью горной реки.

Виктория не знала, как это называется. Танец, упражнение, ритуал? Но это было прекрасно.

«Нет! Не смотри на него так!» — велела она себе.

Поздно. Вчерашнее воспоминание нахлынуло внезапно, горячо.

Его ладони на ее ступне. Сильные, теплые, с грубой лаской мозолей. Подушечки пальцев медленно скользят по лодыжке — невинно, почти случайно. Почти.

Она почувствовала это прикосновение снова — будто оно отпечаталось на коже навсегда.

А потом он посмотрел ей в глаза, и было в том взгляде что-то голодное, темное — то, чего она не видела раньше.

Воздух между ними накалился — еще секунда, и вспыхнул бы — но Лян резко отдернул руки. Отвернулся. И весь вечер больше на нее не смотрел.

Он завершил упражнение. Последний выдох, руки медленно опустились вдоль тела. Повернулся — и поймал ее взгляд.

В его лице мелькнуло смятение, которое он тут же задавил.

— Доброе утро, — сказал он, глядя куда-то мимо Виктории.

— Доброе… — выдохнула она в ответ.

Позавтракав, они двинулись в путь.

Шли молча. Лян впереди, Виктория следом. Тропа петляла между деревьями, спускалась в ложбины, карабкалась на холмы.

Виктория смотрела на его спину, на косу, что покачивалась в такт шагам.

Волосы на макушке отрастали с каждым днем. Он возвращается к своим. А она? Куда возвращается она?

«В Нанкине будет безопасно, Ричард не дотянется» — говорил он. Но что будет дальше — не говорил. И она не спрашивала, боясь услышать, что дальше — без него.

Небо было серым, словно день передумал наступать. Тучи наползали плотной стеной — тяжелые, с синеватым отливом. Воздух изменился: запах земли стал острее, сочная горечь травы ударила в нос. Ласточки с щебетанием проносились над самой тропой.

— Будет дождь, — пробормотал Лян.

После полудня небо совсем почернело. Ветер налетал порывами — трепал накидку, хлестал по щекам. Деревья качались, шумели.

Виктория зябла. Накидка не спасала от холода, что забирался под ткань. Руки онемели. Она прятала пальцы в рукавах, тщетно пытаясь согреть.

Когда они поднялись на очередной холм — лысый, с черными остовами сгоревших деревьев и рощицами молодого бамбука — ливень обрушился стеной.

«Разверзлись хляби небесные» — всплыло откуда-то из воскресных уроков. Виктория никогда не понимала этого выражения по-настоящему. Теперь поняла.

Вода низвергалась потоком — сплошной массой, оглушительной, как водопад. Холод ударил так резко, что у нее перехватило дыхание. Одежда промокла до нитки.

— Виктория! — голос Ляна пробился сквозь рев дождя. Рука схватила ее за запястье. — Не отставайте!

Он потащил ее с тропы — в бамбуковую рощу, под сень стволов. Стало чуть тише: дождь дробился о листья, брызгами осыпаясь вниз. Но листва была редкой — молодые побеги почти без кроны — и вода находила дорогу сквозь нее без труда.

Гром прогремел так, что земля дрогнула под ногами.

Лян не останавливался, крепко сжимая ее руку. Виктория бежала вслепую — спотыкаясь, поскальзываясь на мокрой траве. Не слышала ничего, кроме собственного дыхания и дождя.

— Сюда! — крикнул Лян.

Впереди — в просвете между стволами бамбука — что-то темнело. Обгорелые стены, провалившаяся крыша. Храм. Или, скорее, небольшая часовня.

Вместо двери зиял пустой проем. Они влетели внутрь. К счастью, над одним из углов крыша еще держалась. Под ней было сухо.

Виктория схватилась за стену, пытаясь отдышаться. Вода ручьями стекала с нее на пол.

Когда сердце перестало колотиться о ребра, она огляделась по сторонам.

Каменный алтарь, покрытый мхом. Вместо статуи — пустой постамент. Сквозь щели в стенах задувал холодный ветер.

— Нам нужен огонь, — сказал Лян.

Он прошелся по храму. На полу темнели следы старых кострищ.

— Все, что могло гореть, давно сожгли, — с досадой пробормотал он.

Заглянув во все углы, Лян все же нашел несколько щепок. Выгреб из кострищ полуобгоревшие головешки. Достал палочки благовоний, завалявшиеся за алтарем.

Он сложил найденное в скудную кучу. Высек искру.

Трут занялся. Благовония вспыхнули с тихим треском, запахло сандалом. Потом, нехотя, загорелось дерево, но мокрые обломки больше дымили, чем давали огонь. Лян подкармливал пламя осторожно, по щепке, не торопя.

Виктория стояла, обхватив себя за плечи. Мокрая одежда вытягивала из тела тепло. Она протянула руки к костру, но это не помогло — слабый огонек почти не грел.

Лян поднял взгляд, посмотрел на нее. Встал, снова обошел храм. Остановился у обвалившейся части кровли, где балки лежали вперемешку с битой черепицей. Присел, сдвинул в сторону обломки.

Под завалом обнаружились две циновки — слежавшиеся, но почти сухие.

Он вытащил их, отряхнул от пыли. Одну постелил у костра, вторую развернул вдоль стены, как защиту от сквозняка.

— Садитесь, — сказал он. — Будет теплее.

Виктория села на циновку, притянула колени к груди. Мокрая одежда облепила кожу. Тело сотрясала дрожь.

Лян взглянул на нее и склонился над костром, раздувая огонь. Подбросил щепок. Пламя зашипело, слегка разгорелось, но снова утихло.

У Виктории стучали зубы, и чахлый огонек не помогал унять эту дрожь.

Лян глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

Подошел к Виктории, опустился перед ней на колено. Посмотрел прямо в глаза.

— Вы должны снять мокрую одежду, — тихо сказал он.

— Что? — опешила она.

— Мокрая одежда тянет тепло из крови. Ее нужно снять. Высушить у огня. Иначе холод доберется до легких.

Виктория ошарашенно смотрела на него.

— Я не могу... Это неприлично...

— Выбирайте: стыд или смерть, — отрезал он.

Встал, направился к заплечной раме, стоящей у стены.

— Я не буду смотреть.

Виктория сидела, уставившись на его спину. В голове билось сразу несколько мыслей: это неприлично, это необходимо, он не смотрит, но он здесь, и я умираю от холода, и он прав, он прав, он прав.

Неуверенно она потянулась к завязкам куртки. Пальцы онемели, узлы не поддавались, но кое-как развязала. Стянула куртку с плеч — тяжелую, напитанную водой. Потом остальное.

Осталась в нательном белье — тонкие штаны и короткий лиф на завязках, прикрывающий грудь и живот.

Обхватила себя руками и сжалась в комок, дрожа от холода и от стыда.

Пока она раздевалась, Лян достал из узла котелок. Наполнил водой из тыквы-горлянки, и поставил прямо на угли их маленького костра. Обложил с боков оставшимися щепками, нагнулся и осторожно подул.

Щепки задымились, но котелок придавил огонь — пламя под ним съеживалось, чахло. Тепла стало еще меньше, чем до того, как Лян поставил воду греться.

Спина, плечи, руки — холод добрался до всего разом. Виктория сжалась сильнее, но это не помогло.

Лян выждал несколько минут. Обмакнул палец в котелок. Разочарованно покачал головой.

Еще какое-то время он смотрел на нежелающий закипать котелок — затем повернулся к Виктории. Она попыталась унять дробь зубов, но не смогла.

Лян глядел на нее, и что-то происходило в его лице. Губы сжались, разжались. Мышца дернулась на скуле. Он опустил глаза, поднял снова.

Встал.

Взялся за ворот куртки, стянул через голову. Следом — рубаху.

Виктория с недоумением смотрела на него. Мысли ворочались вязко, словно в болоте.

— Что вы делаете? — пробормотала она.

— Собираюсь вас согреть.

Он сбросил штаны, остался в нижних — полотняных, до колен.

Подошел и лег на циновку спиной к Виктории.

— Прижмитесь ко мне.

Она посмотрела на его спину, золотистую в отблесках углей. Потом — на свои синие от холода руки. Затем снова на него.

Легла — на циновку боком.

Закрыла глаза. Открыла. Лежала неподвижно, чувствуя исходящее от него тепло — почти как жар от печи.

Придвинулась на дюйм. Остановилась. Еще.

Прижалась грудью к его спине.

Его тело было таким горячим, что из горла вырвался невольный всхлип.

Они лежали молча, слушая, как дождь барабанит по черепице. Виктория согревалась — спереди, где они соприкасались, но со спины тянуло сквозняком. Она прижалась крепче — и все равно, дрожь не уходила.

Лян почувствовал это — она ощутила, как напряглись его мышцы. Медленно повернулся к ней лицом. Их глаза встретились в темноте.

Рука легла на ее талию — вопросительно, осторожно. Мягко притянула к себе.

Виктория не сопротивлялась.

Он прижал ее к груди, и тепло окутало со всех сторон — спереди, где их тела соприкасались, сзади, где его руки обнимали ее, снизу, где их ноги переплелись.

Дрожь ушла незаметно — Виктория не поняла, когда именно. Просто в какой-то момент обнаружила, что дышит ровно, и холода больше нет.

Только его тепло.

Она должна была отстраниться. Но не отстранялась.

Начала замечать то, на что раньше не было сил.

Его кожа под ладонью — бархатная и теплая. Твердые мышцы, упругие, словно сталь.

Запах — дождь, дым, что-то терпкое, мужское, незнакомое. И поверх всего — сандал от догорающих благовоний, словно они лежали не на циновке в разрушенном храме, а парили где-то между небом и землей.

Она подняла взгляд.

Его лицо — в паре дюймов. Темные ресницы, длиннее, чем казалось издалека. Родинка в уголке левого глаза. Точеная линия скулы.

Он тоже смотрел. Не моргая. Пил ее взглядом.

В черных зрачках плескалась тьма — густая, тягучая как расплавленный мед. Та самая, что она видела вчера.

Его рука медленно поднялась к ее лицу, ладонь накрыла щеку. Большой палец с трепетом провел по нижней губе, размыкая их. Виктория закрыла глаза.

Их губы встретились.

Мягко. Осторожно. Почти вопросительно — словно оба ждали, что другой отступит.

Никто не отступил.

Это не имело ничего общего с тем, что она знала. Ричард целовал как захватчик: грубо, слюняво, оставляя привкус железа и боли. Кусал до крови, лез языком, не давая вдохнуть. Брал, не спрашивая разрешения, ломая.

Но Юньфэй...

Он целовал так, будто она была святыней, которую он боялся осквернить. Губы прикасались к ее губам нежно — не требуя, а прося.

Внутри что-то сладко заныло, голова закружилась так, словно Виктория глотнула крепкого вина натощак.

Внутри будто трескался лед. Кокон, годами сковывающий сердце, таял под этим жаром, горячей волной стекая вниз к животу.

«Так вот как бывает... — пронеслось в затуманенном сознании. — Вот как мужчина целует ту, которую... которую...»

Мысль оборвалась, заглушенная стоном, сорвавшимся с ее губ. Виктория прижалась к Ляну всем телом, без оглядки, без стыда.

И ощутила, как он застыл.

Мышцы под ее пальцами стали каменными, тело напряглось. Еще секунда — и он отстранится. Она поняла это каким-то чутьем.

И не позволила.

Руки скользнули к его затылку, пальцы зарылись в растрепавшуюся косу.

— Не отпускай, — прошептала она в его губы. — Прошу.

Один удар сердца. Второй.

— Никогда, — выдохнул Лян.

Он поцеловал ее снова — глубже, чем раньше. Последнее, что в нем держалось, сломалось в этом «никогда» — она почувствовала, как изменился поцелуй. Как будто он перестал бороться с собой.

Она ощущала его желание. Твердое, притиснутое к ее животу, горячее, даже сквозь мокрую ткань.

Его рука скользнула вниз по талии, к бедру. Пальцы коснулись кожи.

И в тот же миг — вспышка.

Ричард нависает сверху. Тяжелый, смердящий перегаром. Руки сжимают бедра до синяков. «Лежи смирно. Это твой долг».

Она смотрит на трещины в потолке, пока он берет то, что считает своим по праву.

Виктория вздрогнула.

Лян тут же замер. Убрал руку. Отстранился, давая пространство.

Она лежала, глотая воздух короткими вдохами, и смотрела ему в лицо. Видела его. Не Ричарда. Сжатые губы. Темные, полные беспокойства глаза.

— Он причинял тебе боль, — произнес Лян. Это был не вопрос.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он смотрел на нее долго, не заполняя тишину пустыми словами. Потом медленно взял ее руку. Поднес к губам.

Поцеловал запястье там, где когда-то багровели следы чужих пальцев.

— Я не обижу тебя, — прошептал он в кожу, и вибрация его голоса проникла до самого сердца. — Никогда. Слышишь?

Лян целовал ее запястье, потом ладонь — каждый палец, каждый сустав. Трепетно, словно пытаясь стереть память о чужих грубых руках.

Виктория закрыла глаза, отдаваясь моменту. Что-то ломалось внутри — стены, которые она возводила, чтобы не чувствовать боль.

Трещины расходились по этим стенам, и через них прорывался свет.

Его руки дрожали — она ощущала эту мелкую дрожь в кончиках его пальцев. Неопытность, смешанная с диким желанием.

— Я... никогда раньше... — признался он, уткнувшись в изгиб ее шеи. — Я не знаю, как... правильно.

Сердце сжалось от нежности, но внизу живота пульсировало нечто иное.

— Я тоже, — выдохнула Виктория, проводя пальцами по его вспотевшей спине. — Не так. У меня никогда не было... так.

Она крепче прижала его к себе.

— Мы научимся. Вместе.

Его ладони заскользили по коже — горячие, изучающие, оставляя за собой след из мурашек. Виктория поцеловала его — с жаром, что обжигал изнутри.

Последняя преграда рухнула. Белье полетело в темноту.

Лян замер, нависая над ней. Его глаза сверкали в отблесках углей.

— Ты уверена? — голос сорвался на хрип.

— Не останавливайся, — простонала Виктория. — Пожалуйста. Не смей останавливаться.

Сначала он двигался осторожно — как входят в воду, не зная глубины. Но именно эта осторожность, эта мучительная деликатность заставляла ее раскрываться, изгибаться навстречу — впервые не против воли, а потому что иначе стало невыносимо.

Робкий первый импульс встретил ее жаркий ответ, и неуверенность исчезла. Остался только ритм — глубокий, нарастающий, как прибой, который подхватил их обоих и понес в открытое море.

Виктория и не подозревала, что тело способно так чувствовать. Что можно наслаждаться, а не только терпеть. Не считать трещины на потолке, а смотреть в глаза человеку, который видит тебя. Не уноситься мыслями вдаль, а быть здесь и сейчас — без остатка.

Гром разорвал тишину — раскатистый, долгий.

— Юньфэй…