29. По ту сторону врат
Засов опустился в скобы с тяжелым лязгом. Эхо прокатилось по двору и замерло у дальней стены.
Виктория стояла, не двигаясь. За воротами остался Юньфэй. Его голос, тепло его рук. Его «Я приду», повисшее в воздухе, как дым.
Она обвела взглядом двор. Серое небо, серые стены, бараки, похожие на гробы.
Женщины в одинаковых серых платьях стирали, переговаривались, развешивали белье. И бросали любопытные взгляды.
Надзирательница мотнула головой, приказывая следовать за собой. Виктория пошла, прижимая узелок к груди, словно ребенка. Это было все, что у нее осталось.
Шепот шелестел по двору как ветер в сухой листве. Виктория не понимала слов, лишь интонацию. Удивление, смешанное с жадным интересом. И что-то, похожее на насмешку.
В бараке пахло телами, гнилыми досками, чем-то кисловатым. Вдоль стен тянулись нары, покрытые истертыми циновками. Женщины сидели и лежали — кто штопал одежду, кто расчесывался, кто просто смотрел в пустоту. Когда Виктория вошла, разговоры притихли, и на нее уставились десятки глаз.
Надзирательница ткнула пальцем в угол. Виктория опустилась на край нар, положила рядом узелок.
И тут же почувствовала взгляд.
В соседнем ряду сидела девушка. Та самая, что бежала к Ляну через двор. Кажется, он назвал ее Сян. Тогда ее глаза сияли надеждой. Сейчас в них застыл лед.
Виктория выдержала взгляд. Секунду. Две. Потом отвернулась первой. Исходящая от девушки волна неприкрытой злобы давила как кулак на грудь.
Кто она ему?
Подруга? Возлюбленная? Невеста?
Нет. Он бы сказал…
Или не сказал бы?
Сян не отводила глаз. Ее взгляд был неприятным, липким как паутина. Виктория старалась не смотреть на нее, делала вид, что устраивается: разглаживала жесткую циновку, проверяла узелок. Пальцы дрожали.
«Я ведь никогда не спрашивала, свободен ли он», — холодное осознание ударило под дых.
Она знала про его родителей, про сестру. Но про это — нет. Не подумала спросить. Или не решилась.
Разговоры возобновились. Виктория не понимала ни слова, но кожей чувствовала: говорят о ней. Косые взгляды, кивки в ее сторону, смешки — язык мог быть чужим, но это читалось без перевода.
К ней подошла старуха с лицом, похожим на печеное яблоко. Уставилась, плямкая беззубым ртом. Потом протянула руку — костлявую, сухую — и коснулась ее волос.
Виктория вздрогнула и вежливо отстранилась.
Старуха что-то прошамкала, повернувшись к остальным. Те захихикали, закивали.
Следом поднялась молодая женщина. Лисье лицо, узкие глаза. Она приблизилась вплотную и ущипнула Викторию за нос. Виктория окаменела от такой бесцеремонности, а по бараку пронесся смех.
Женщина с лисьим лицом показала жестом огромный нос, скорчила гримасу. Грянул новый взрыв смеха — визгливый, злой.
Затем она схватила узелок с вещами Виктории. Спокойно, будто он принадлежал ей по праву.
Виктория вцепилась в ткань.
— Нет, — она замотала головой. — Это мое.
Началась тихая борьба. Женщина тянула, Виктория держала. Узелок ходил ходуном. Другие смотрели, подзадоривали, смеялись. Для них это было развлечением. Для Виктории — вопросом достоинства.
Неизвестно, чем бы все закончилось, но тут раздался резкий окрик. Надзирательница, стоя в дверях, обводила всех суровым взглядом. Воровка тут же бросила узелок и юркнула на свое место.
Надзирательница посмотрела на Викторию — и коротко кивнула. Без сочувствия. Просто подтверждение порядка. Развернулась и ушла, лязгнув дверью.
Шепотки возобновились — тихо, по углам, как змеиное шипение. Виктория сидела на жестких нарах, судорожно прижимая узелок к груди. Ее всю трясло — от унижения, от страха, от понимания, насколько она здесь беззащитна.
Она украдкой взглянула на Сян. Девушка все еще таращилась на нее, и в ее глазах плескалось удовлетворение и злорадство.
«Она рада. Рада, что меня унизили. Рада, что мне страшно».
Виктория отвела взгляд. Крепче обхватила узелок, будто он мог ее защитить.
«Юньфэй...» — имя встало в горле комом слез.
Но он был далеко. За забором, за воротами, в другом мире.
Она здесь совсем одна.
***
Лампы погасли. Голоса стихали, растворяясь в тяжелом дыхании спящего барака.
Виктория лежала на жесткой циновке, свернувшись калачиком под серой накидкой. Сян — в соседнем ряду. Виктория чувствовала ее присутствие даже в темноте.
Кто она ему?
Сон не приходил. Зато мысли — шли, одна за другой.
Виктория закрыла глаза и попыталась вспомнить прошлую ночь. Искала в ней что-то, что могла пропустить. Что-то, что объясняло бы неприязнь этой девчонки.
И нашла.
Он пытался остановиться. Когда они целовались — Лян замер, хотел отстраниться, как человек, которому нельзя. Она тогда решила, что это смущение. Но что, если дело было в другом? Что, если он думал о Сян — и пытался отступить, а она, Виктория, не дала?
Потому что она сама потянулась к нему. Сама прижала его к себе. Прошептала: не отпускай.
Щеки обожгло стыдом.
Вела себя как падшая женщина.
По закону — она жена капитана Кэрроу, и не перестала ею быть только потому, что сбежала. Но в душе она перестала считать его мужем в тот день, когда он чуть ее не убил.
Падшая женщина. Пусть так. Но сначала — правда о Юньфэе.
Прошлая ночь… Это было так сбивчиво, неумело — и при этом так пылко, так болезненно честно, что, казалось, подобное невозможно сыграть.
Но ведь он шпион. Умеет притворяться, надевать чужие лица. Могло ли это тоже быть игрой — неопытность, трепет, осторожность до дрожи в руках?
— Нет, — отвечало что-то внутри.
Она вспомнила его лицо — открытое, растерянное, без тени расчета. Он не пер напролом, как Ричард, он ждал. Ждал, когда ее пальцы сильнее сожмутся на его плечах, ждал, когда она сама потянется к нему. Не знал, как правильно, — но всем существом хотел, чтобы ей было хорошо.
И ей было хорошо.
Внутри нее словно что-то раскрылось — туго, болезненно-сладко, как бутон, что слишком долго ждал солнца. А потом — вспышка. Ослепительная вспышка, за которой последовала блаженная, звенящая пустота.
Юньфэй сорвался следом — хрипло выдохнув в шею ее имя. И сжал в объятиях так, словно никогда не хотел отпускать.
А после…
После не отодвинулся. Не отвернулся, не захрапел, как делал Ричард. Он лежал, согревая ее своим теплом, и его пальцы все еще чуть дрожали, когда гладили ее по спине. Говорил что-то — тихо, по-китайски. Что-то нежное. Что-то, не требующее перевода.
Так не притворяются. Она знала, как выглядит ложь — Ричард лгал красиво, не моргнув глазом. Лян был другим. Весь на виду, весь из этой растерянности и дрожи, которую не сыграть.
Виктория плотнее закуталась в накидку. Ткань была грубой, но ей чудился слабый след его запаха — дым, степные травы и что-то неуловимо мужское.
— Я буду ждать, — прошептала она в темноту.
***
Оглушительный гонг вибрацией прошелся по костям, вырывая Викторию изо сна. Она резко села на нарах.
Все вокруг пришло в движение. Женщины вскакивали, натягивали платья, заплетали косы — быстро, но без лишней суеты. Надзирательница, возникла в дверях, что-то рявкнула. Толпа ринулась к выходу.
Виктория схватила накидку, сунула ноги в туфли и побежала за остальными.
Небо было затянуто тучами — ровно, без просветов, как застиранная серая ткань. У забора стояли деревянные чаны с водой. Женщины молча выстраивались в очередь на умывание.
Когда пришел черед Виктории, она шагнула к чану, протянула руки…
И тут кто-то толкнул ее в спину.
Виктория шмякнулась на колени. Ладони погрузились в липкую грязь.
Сзади засмеялись.
Она обернулась. В шаге позади стояла Сян. Невинное личико, руки благопристойно сложены перед собой. Только глаза... В них плескалось холодное торжество. Рядом хихикали две ее тени-подружки.
Виктория поднялась. Медленно. С достоинством, которого вовсе не ощущала. Вытерла руки о подол, отряхнула колени. Молча подошла к чану. Зачерпнула пригоршню воды. Плеснула в лицо — ледяные иголки пронзили кожу, дыхание перехватило. Вытерлась рукавом, как делали все.
Отошла от чана.
Сян шагнула к нему. Прошла от Виктории нарочито близко, почти задевая плечом.
Виктория не отвела глаз. Не отступила. Смотрела прямо в эту черную глубину.
«Первая битва, — подумала она, чувствуя, как стучит кровь в висках. — Но не последняя».
После умывания всех шеренгами выстроили во дворе. Надзирательница вышла вперед, воздела руки к небу и затянула молитву.
Хор подхватил — десятки женских голосов слились в монотонный гул.
Виктория молчала.
Краем глаза она ловила на себе косые взгляды. Молчащий человек заметен, как белая ворона в стае грачей. Она чуть приоткрыла рот. Начала шевелить губами, но не чужие китайские слова, а родное:
— Отче наш, сущий на небесах... Да святится имя Твое... Да придет Царствие Твое...
Вокруг гудел чужой хор. Внутри была тишина — ее собственная, святая тишина. Единственный клочок знакомого мира, который она смогла пронести через стены. Ее личная крепость.
— …Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
Молитва закончилась. Надзирательница хлопнула в ладоши, и толпа двинулась к приземистому бараку, откуда тянуло запахами еды.
Виктория вошла в длинный зал с грубыми столами и скамьями, затертыми до блеска сотнями тел. У дальней стены клубился пар над двумя огромными котлами. Две женщины в засаленных фартуках раздавали еду.
Когда подошла очередь Виктории, подавальщица зачерпнула ковшом кашу, шлепнула в миску. Сверху кинула кусочек маринованной редьки — и уже смотрела на следующую женщину.
Виктория примостилась на свободное место за столом.
Каша не лезла в горло. Пресная, жидкая — вода с разваренным рисом. Желудок сводило от голода, но каждый глоток давался с трудом. Только редька спасала — соленая, с кислинкой, она придавала еде хоть какой-то вкус.
Ощутив на себе чей-то взгляд, Виктория подняла глаза. Напротив сидела старушка — лицо в глубоких морщинах, тонкие лучики разбегались от уголков глаз.
Она держала палочками свой кусок редьки — единственное, что делало кашу хоть немного съедобной. Взглянула на кусочек, потом на Викторию. А затем вдруг протянула руку через стол и положила редьку в ее миску. Кивнула коротко — без улыбки: «Ешь. Тебе нужнее».
Горло перехватило. Слезы подступили к глазам от первого проблеска доброты в этом аду.
— Зя-зя, — пробормотала Виктория. Китайское «спасибо», которое она успела выучить на джонке.
Произношение наверняка было ужасным, но старушка все равно поняла. Кивнула. Приложила сухую ладонь к груди и сказала:
— Чжоу Найнай.
Жест был понятен — она назвала свое имя. Виктория тоже представилась:
— Виктория.
Старушка сощурилась. Пожевала беззубыми деснами, пробуя имя на вкус.
— Ви-ко-ли-я... — Махнула рукой — мол, «в жизни не выговорю», — и склонилась над своей миской.
Что-то теплое шевельнулось в груди. Не все здесь желают ей зла, и от этого стало чуточку легче.
После завтрака надзирательница встала у выхода из столовой, словно Цербер у адских врат. Она называла имена или указывала пальцем, распределяя судьбы на этот день. Женщины опускали глаза и расходились: кто на кухню, кто к стиральным чанам, кто к грядкам у стены.
Виктория стояла в стороне, сжимая ладони. Надзирательница скользнула по ней взглядом, бросила короткую фразу, куда-то махнула рукой. Куда именно — Виктория не поняла. Она растерянно оглядывалась, чувствуя, как раздражение надзирательницы растет.
Внезапно ее локтя коснулась чья-то ладонь. Бабушка Чжоу. Кивнула: иди за мной.
Она привела Викторию к лоханям, заполненным мутной водой. Показала, как стирать: намочить, тереть о ребристую доску, полоскать. Выжать до последней капли и повесить на бамбуковую жердь.
Виктория взялась за первую вещь. Солдатская куртка. Жесткая, пропитанная потом и грязью, намертво въевшейся в ткань.
Через минуту пальцы онемели от холодной воды. Через час ладони покраснели, кожа на костяшках треснула. Каждое движение о доску отзывалось вспышкой боли.
Сян работала неподалеку — чистила овощи, сидя на низкой скамейке в тени навеса. Время от времени она бросала взгляд в сторону Виктории и что-то шептала подружкам, прикрывая рот рукавом. Те хихикали, не поднимая голов.
Виктория скребла пятно на рукаве куртки, когда что-то шлепнулось о плечо. Она не сразу поняла — только когда увидела у ног скрученный хвостик редьки. Потом прилетел второй очисток — в спину, между лопаток. Из-под навеса донесся ехидный смех.
Виктория стиснула зубы. Продолжала тереть.
Третий очисток угодил в затылок.
Она не обернулась.
Тереть. Полоскать. Выжимать. Не смотреть в их сторону. Не давать им радости видеть твою боль.
Вдруг за спиной послышался сердитый голос. Виктория обернулась: бабушка Чжоу стояла перед Сян и отчитывала ее. Девчонка смотрела в землю, сжав губы. Подружки испарились.
Старушка подошла к Виктории. Молча взяла ее ладони в свои. Осмотрела раны, покачала головой. Вытянула из рукава две длинные полоски ткани — старые, выцветшие, но аккуратно постиранные. Начала наматывать между пальцами Виктории, вокруг ладони, завязала на запястье крепким узлом.
Виктория смотрела на темные морщинистые руки старушки и чувствовала, как что-то сжимается в груди.
— Зя-зя, — прошептала она. Голос дрогнул.
Бабушка Чжоу похлопала ее по плечу. Смысл был понятен: «Терпи. Мы все терпим».
***
В середине дня ударил гонг. Все подняли головы, переглянулись. Работа замерла. Младшая надзирательница что-то скомандовала, и женщины потянулись к центру двора.
Выстроились в полукруг. Виктория встала там, куда ее оттеснили плечи соседок, и увидела: у низкой деревянной скамьи стояла молодая женщина. Рядом — старшая надзирательница, а в ее руке — бамбуковая палка, отполированная до тусклого блеска.
Все произошло быстро, без церемоний. Женщину подвели к скамье. Грубо рванули одежду. Раздели догола, уложили лицом вниз. Ее тело было худым, ребра выступали под кожей.
Первый удар.
Глухой шлепок бамбука о плоть. Бедняжка дернулась, плечи напряглись. Из горла вырвался короткий, задушенный звук.
У Виктории потемнело перед глазами. На секунду она ощутила на своих запястьях руки Ричарда. Та же беспомощность, тот же холод в животе. Мотнула головой. Нет. Не здесь. Не сейчас.
Кто-то прикоснулся к плечу. Бабушка Чжоу стояла рядом. Она смотрела в землю, и едва заметно качнула головой: и ты тоже. Смотри вниз.
Виктория опустила взгляд. Глядела на свои забинтованные руки, вздрагивая всякий раз, когда на женщину обрушивался удар.
На шестом или седьмом та вскрикнула — коротко, пронзительно, — и сразу же стиснула зубы. Больше не издавала ни звука. Только тело судорожно дергалось с каждым ударом. Кожа на ягодицах и бедрах побагровела, налилась.
Все вокруг стояли, понурив головы. Виктория поняла: это и было целью. Не только наказать одну — но и сломить волю остальных.
Еще несколько ударов. Свист палки в воздухе. И все кончилось.
Повисла тяжелая тишина.
Женщина встала — медленно, с усилием, превозмогая дрожь в ногах. Натянула платье на избитое тело. И шагнула к надзирательнице.
Поклонилась.
Сложив руки перед грудью, низко, с опущенной головой. Поблагодарила — Виктория не поняла слов, но интонация была именно такой. Благодарность за урок? За милость, что не убили?
За что? За что она благодарит?
Снова гонг, и все, как ни в чем ни бывало, вернулись к работе. Виктория тоже побрела к своему чану.
За что наказали женщину — неизвестно. Но правила здесь суровые. И она их не знает.
***
Во второй половине дня надзирательница жестом подозвала Викторию. Страх стиснул горло — «Куда? Зачем? Что я сделала не так?»
Она повесила недостиранные штаны на бортик лохани и подошла, стараясь унять дрожь в ногах.
Надзирательница вывела ее за ворота, и они двинулись через город. Редкие прохожие уступали дорогу, не поднимая глаз. Часть домов стояла брошенной — ставни заколочены, дворы заросли сорняком.
Мимо прошла колонна солдат — совсем юных, многие еще подростки, с деревянными копьями и глазами, слишком взрослыми для их лет.
На развалинах сожженного храма цвела дикая вишня. Нежно-розовые лепестки осыпались на черные от копоти камни. Красиво — и от этой красоты почему-то было не по себе.
Дворцовый квартал открылся внезапно — после серых улиц яркий цвет ударил в глаза. Алые ворота, лакированные столбы, позолоченная черепица, сверкающая на солнце. Надзирательница прошла вдоль стены, остановилась у боковой калитки. Часовой преградил дорогу копьем.
Она достала из-за пояса сложенный лист, протянула не глядя. Тот развернул, пробежал глазами, кивнул. Калитка открылась.
Широкий двор, мощеный светлым камнем, был выметен до последней пылинки. По периметру — крытая галерея: красные колонны, крыши с приподнятыми углами. Повсюду — цветущие деревья и клумбы бордовых и белых еще не раскрывшихся бутонов.
Мимо прошел слуга с подносом пирожных и фруктов. Виктория невольно подумала о жидкой каше на завтрак.
Надзирательница свернула прочь от главного корпуса в боковую галерею. Остановилась у неприметной двери, постучала.
Открыл молодой китаец в одежде слуги. Впустил Викторию, закрыл дверь. Надзирательница осталась снаружи.
Запах ударил в нос — старая бумага, несвежее белье, застоявшийся табачный дым. Слуга провел ее в кабинет, тесно заставленный мебелью. Повсюду — стопки книг и бумаг.
За столом сидел европеец лет шестидесяти — полный, рыхлый, с одутловатым лицом и всклокоченной бородой.
— Садитесь, — сказал он по-английски.
Родной язык показался глотком прохладной воды после жаркого дня.
Виктория села, выпрямила спину, спрятала израненные ладони под стол.
— Иссахар Робертс, — с одышкой произнес мужчина. — Баптистский миссионер, американец, советник по иностранным делам при Хун Жэньгане — должность звучная, но бесполезная.
Помолчал, не отводя глаз.
— Как вас зовут?
— Виктория.
— Виктория… что? Фамилия у вас есть?
Она помедлила, теребя рукава.
— Просто Виктория.
Робертс прищурился.
— Значит, есть что скрывать. — Он откинулся на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его весом. — Слухи в этом городе расходятся быстро, Виктория. Мне известно, что вы англичанка и что сбежали от мужа-офицера. — Он поскреб нечесаную бороду. — Вы забыли, что давали обет перед Богом. «Пока смерть не разлучит нас». Помните эти слова?
Виктория сжала кулаки под столом. Ранки на костяшках вспыхнули болью.
— Он меня бил, — тихо сказала она. — До полусмерти.
Робертс вздохнул.
— Жена должна терпеть. Это ее крест. «Жены, повинуйтесь своим мужьям». Ефесянам, глава пятая, стих двадцать второй.
— «Мужья, любите своих жен, как Христос возлюбил Церковь». Ефесянам, глава пятая, стих двадцать пятый, — парировала Виктория.
Уголок рта Робертса дрогнул — не улыбка, но что-то близкое к ней.
— Вы недурно знаете Писание, — сказал он.
Затем наклонился вперед, сложил руки в замок — короткие, толстые пальцы, под ногтями грязь.
— Человек, который привел вас сюда — Лян Юньфэй. Что между вами общего?
Вопрос застал врасплох. Виктория ощутила, как жар приливает к щекам.
— Он… помог мне сбежать.
— «Помог», — хмыкнул Робертс. — И с чего бы это китайцу рисковать жизнью ради англичанки? Что вы дали ему взамен?
— Информацию. О британских планах. О торговле людьми.
— И это все? — Он буравил ее пристальным взглядом. — Вы краснеете как школьница, Виктория.
— Это не ваше дело, — огрызнулась она.
— Прелюбодеяние. С язычником, — спокойно констатировал Робертс.
— Он не язычник, — отрезала Виктория. — Он борется за справедливость. Спасает людей. Он куда больший христианин, чем многие из моих знакомых.
Робертс помолчал. Потом сказал — неожиданно тихо:
— Я знаю.
Виктория вопросительно посмотрела на него.
— Я учил его, — пояснил Робертс. — В моей миссии в Кантоне. Способный был паренек. Английский схватывал быстрее всех. Библию знал лучше взрослых.
Он встал — тяжело, держась за край стола, — и начал ходить по комнате. Медленно, шаркая, как человек, которому давно некуда спешить.
— Хун Сюцюань тоже был моим учеником. Я дал ему Слово Божье — а он объявил себя младшим братом Христа и выстроил... это. — Усталый жест в сторону окна. — Я приехал в Китай спасать заблудшие души. А в итоге — сотворил безумца. Тирана, который называет себя святым.
Замолчал. Вытер лоб рукавом.
Виктория смотрела на него — на этого грузного, неопрятного человека — и думала: он ненавидит то, что здесь происходит. И все равно остается — может, потому что уйти означало бы признать, что все было зря.
Робертс вернулся к столу, опустился на стул.
— Слушайте внимательно, Виктория. Хун вызовет вас — думаю, скоро. Европейка в Нанкине редкость, ему будет любопытно. Будьте осторожны. Он непредсказуем: в один день милостив, на следующий — казнит за малейшую провинность. И еще. Лян не сможет защитить вас здесь. Если узнают, что между вами что-то было — накажут. Вас, как иностранку, может, и не тронут, но его могут даже казнить.
Холод скользнул по спине.
— Казнить? — ужаснулась Виктория. — За что? Только за то, что…
— За нарушение клятвы, — перебил Робертс. — Тайпины дают обет целомудрия, когда вступают в движение. Нарушение обета — не просто проступок. Это измена Небесному Царству.
Виктория потрясенно молчала.
Обет.
Значит, никаких обязательств, никакой невесты, ничего такого. Только клятва — и она, которая не дала ему отступить.
Где-то под ребрами стало тепло и больно одновременно.
— Он сам вам об этом не сказал? — спросил Робертс.
— Нет, — прошептала она.
Робертс придвинул к себе чернильницу, отодвинул обратно. Потом негромко, без осуждения:
— Значит, не хотел останавливаться. Или не смог.
Виктория опустила глаза. За окном крикнула какая-то птица — коротко, резко, и замолчала.
Не смог. Почему-то именно эти слова отозвались острее всего.
— Возвращайтесь в барак, Виктория, — устало сказал Робертс. — Молитесь Господу. Раскайтесь. Хотя, боюсь, вы не считаете то, что сделали, грехом.
Виктория встала, пошла к двери. На пороге обернулась.
— Преподобный, если случайно увидите Юньфэя... передайте, что я… — Она осеклась, сглотнула. — Что со мной все в порядке.
Робертс взял перо, покрутил в пальцах, положил обратно.
— Передам, — просто ответил он.
Виктория вышла. Слуга закрыл за ней дверь.
Снаружи воздух был прохладным и свежим. Она вдохнула глубоко, жадно, как человек, который долго был под водой.
Странный человек этот Робертс. Осуждал ее словами — и почти не осуждал интонацией. Цитировал Ефесян так, будто сам не верил, что это поможет. Назвал прелюбодеянием — и тут же сказал «передам».
Возможно, потому что он слишком хорошо знал цену праведности — и слишком хорошо видел, к чему она может привести?