30. Гниющий рай

Барак выглядел так же, как и три года назад. Те же деревянные нары, та же теснота, тот же воздух — спертый, тяжелый, пропитанный потом и дыханием десятков мужчин.

Надзиратель — костлявый старик с жидкой бороденкой — окинул Ляна цепким взглядом.

— Новенький?

— Вернулся. Был на задании в Шанхае.

Старик махнул рукой куда-то в дальний угол:

— Иди. Найдешь себе место.

Лян шел между рядами, вглядываясь в лица. Искал знакомые черты. Братьев по оружию, с которыми делил миску риса в лагере под Уси. Товарищей, что прикрывали спину в бою. Тех, кто стоял рядом, когда давали клятву Небесному Царству.

Никого.

Погибли? Ушли? Дезертировали

Три года — достаточно, чтобы война перемолола целое поколение, как жернова перемалывают зерно.

Место у дальней стены оказалось неплохим — не на сквозняке, прикрыто от посторонних глаз. Лян сел на нары, снял шапочку, провел рукой по затылку. Под ладонью вместо привычной косы — жесткая щетка волос.

Вернулся к своим.

Но где они, свои?

Лег на нары, подложив узел под голову. Твердые доски давили на позвоночник, но годы в монастыре и в военных лагерях приучили спать где угодно.

Лян закрыл глаза. Сон не приходил.

Виктория.

Имя отозвалось болью под ребрами.

Одна среди чужих. Не знает обычаев, не понимает языка.

В памяти возникло ее бледное лицо, перед тем, как захлопнулись ворота. Глаза, полные страха, и мольбы.

Не оставляй меня.

А он оставил.

Лян повернулся на бок, прижал руку к груди — там, где под грубой тканью рубахи еще сохранялся слабый, почти неуловимый запах ее тела. Память о храме, о ливне, что барабанил по крыше. О ночи, когда все изменилось.

Шесть лет воздержания. Шесть лет строгой дисциплины, когда ци направлялась только на служение делу. Клятва целибата — чистота тела есть чистота духа, похоть есть слабость и путь к поражению.

Все рухнуло за одну ночь. Разбилось, как фарфоровая чаша о камень.

Предатель.

Лян ждал вины. Стыда, что должен был жечь изнутри. Раскаяния, что заставляет молить Небеса о прощении.

Но чувствовал лишь одно:

Я выбрал ее. И ни о чем не жалею.

Но как защитить ее здесь? В городе, где законы запрещают мужчинам и женщинам даже видеться. Где он и Виктория вообще не связаны браком — только узами, что сплелись в заброшенном храме под шорох дождя.

План. Нужен план.

Завтра. Как только взойдет солнце, начнет искать способ.

Найдет лазейку в законах. Лазейку в стенах. Лазейку в этой клетке, куда сам же ее и привел.

***

Гонг ударил на рассвете.

Тело среагировало раньше сознания. Лян открыл глаза, даже не вздрогнув.

Солдаты вскакивали с нар, натягивали одежду. Кто-то ругался: «Сволочи, опять не дали поспать...» Надзиратель у двери повернул голову — ругань тут же оборвалась.

Лян встал. Поправил рубаху, затянул пояс. Узел с вещами запихнул под нары — днем воровать не станут, слишком много свидетелей.

Вышел во двор.

Туман стоял белой пеленой, сквозь которую едва проступали очертания бараков. Лян выдохнул — пар вырвался изо рта.

Солдаты выстроились шеренгами.

На помост вышел командир. Воздел руки к небу, и все как один затянули:

— Небесный Отец, Верховный Владыка, помилуй нас! Небесный Старший Брат Иисус Христос, спаси нас! Небесный Младший Брат, наш Царь, веди нас к победе! Истребим демонов Цин, очистим землю от греха! Да будет воля Твоя на земле, как на Небесах! Аминь!

Когда отзвуки молитвы растворились в тумане, командир обвел всех суровым взглядом.

— Начинаем тренировку!

После короткого разогрева, Лян принял стойку тигра — тяжелую, низкую, будто врос в землю корнями старого дерева. Колени согнуты, пальцы сжаты в когти — готовые рвать.

Потом тело распрямилось — журавль. Руки распахнулись как крылья в полете. Лян медленно поднял ногу, вытянул вперед. Плавно отвел в сторону, потом назад. Тело балансировало на одной точке опоры, легкое, как перо, но устойчивое, как бамбук на ветру.

Затем стойка змеи — он пригнулся почти до самой земли. Пальцы сложены в узкое жало, движения текучие, извилистые, словно змея скользит по траве.

Одна форма переливалась в другую без усилия, без остановок — как вода течет с горы, огибая камни. Годы тренировок в монастыре, потом в лагерях тайпинов — движения отпечатались в мышцах, в костях, в самой крови. Не нужно думать. Только дышать, двигаться, быть пустым.

Вокруг царил хаос.

Новобранцы путались, сбивались. Кто-то, потеряв равновесие, хватался за плечо соседа. Кто-то запутался в собственных ногах. Кто-то забыл, что делать дальше, и стоял, вертя головой по сторонам.

Командир орал:

— Руки выше! Спину прямо! Ноги шире, тупая башка!

Прохаживался палкой по голеням, по хребту — не сильно, но унизительно. Заставлял повторять, снова и снова.

Лян выполнял серию ударов в пустоту — кулак с выдохом выбрасывался вперед, возвращался на вдохе. Наблюдал краем глаза.

Через месяц их пошлют в бой. Большинство не вернется.

Серия закончилась. Командир рявкнул:

— Стой!

Все замерли, тяжело дыша.

Взгляд командира скользнул по рядам — медленно, оценивающе. Остановился на Ляне.

Ткнул пальцем:

— Ты. Выходи.

Лян шагнул вперед, поклонился.

Командир указал на группу слева, человек десять.

— Эти теперь твои. Обучишь основам. Через месяц проверю. Если хоть один из них не удержит стойку журавля, пока я сосчитаю до ста — отвечать будешь ты. Понял?

Лян кивнул, не моргнув:

— Слушаюсь, Старший Брат.

Тот махнул — иди. Лян подошел к новобранцам.

Десять, может двенадцать пар глаз уставились на него — с любопытством, страхом, надеждой. Лица юные. У некоторых — еще тонкий пушок над верхней губой.

Мальчишки. Слабые, недокормленные мальчишки.

— Стойка всадника. Смотрите, — произнес Лян.

Он расставил ноги на две ширины плеч и согнул колени, будто сел на невидимую лошадь. Локти держал у пояса, сжал кулаки, развернув пальцами вверх.

— Стоять так, пока я не скажу прекратить.

Новобранцы попытались повторить.

Жалкое зрелище.

Большинство не смогли присесть достаточно низко: колени едва согнулись, бедра дрожали. Другие горбились, наклонялись вперед. Тощий юнец с оттопыренными ушами зашатался и едва не упал.

Внутри шевельнулось что-то теплое. Когда-то Лян и сам точно так же стоял в Лофушань, а монах молча смотрел, как дрожат его ноги. Тогда он думал — «я никогда не выдержу».

Но выдержал.

— Колени не сводить, — велел он. — Спина прямая. Вес в пятках. Дыхание в живот. Еще раз.

Снова. И снова. И снова.

Солнце поднялось над восточной стеной, туман рассеивался. Новобранцы обливались потом, хотя холод еще не ушел. Дрожали от усталости — руки тряслись, ноги подгибались. Но держались.

Через месяц они станут чуть лучше. Научатся держать стойку. Запомнят базовые приемы.

Может, этого хватит, чтобы выжить в первом бою.

Может.

***

Запах ударил в лицо, едва Лян переступил порог столовой — вареный рис, кислая капуста, что-то прогорклое, перебитое едким дымом от очагов.

Дождавшись своей очереди, протянул миску.

Плюх!

Жидкая каша — больше воды, чем риса, горстка квашеной капусты. Раздатчик отвернулся, уже накладывая следующему.

Лян обвел глазами ряды.

Солдаты ели молча, хмуро пригнувшись над мисками, будто боялись, что кто-то отнимет эти жалкие крохи.

Неподалеку пробормотали:

— Вчера было больше... точно больше...

Сосед толкнул его локтем в бок — замолчи!

Лян сел на край скамьи, подцепил палочками комок каши. Пресная, почти безвкусная — старый отсыревший рис. Отпил жижу прямо из миски — мутная вода с привкусом золы. Разжевал жесткую капусту.

Вглядывался в лица вокруг. Незнакомые. Все незнакомые. Напротив — молодой, щуплый, впалые щеки. Справа — старше, с оспинами на лице, ест жадно, облизывает палочки. Слева — вообще не ест, просто сидит, уткнувшись в миску пустым взглядом.

Где они? Те, с кем стоял в одном строю?

Взгляд скользнул дальше, зацепился за профиль у дальнего стола.

Шрам.

Длинный, побелевший от времени, от виска к подбородку. След сабельного удара, полученного под Янчжоу пять лет назад. Лян помнил тот день — крик, кровь, помнил, как тащил товарища с поля боя, зажимая рану ладонью.

Ван Тао.

Единственное знакомое лицо за два дня.

Лян встал, взял миску, подошел сбоку. Остановился.

— Брат Ван?

Тот обернулся. Медленно, настороженно, явно не ожидая ничего хорошего.

Застыл на мгновение. Потом лицо расплылось в улыбке.

— Брат Лян? — Ван Тао вскочил, хлопнул Ляна по плечу. — Живой! Глазам не верю!

Лицо товарища изменилось за прошедшие годы. Морщины врезались глубже, щеки ввалились, глаза запали в глазницы. Лишь шрам все тот же.

— Живой, — ответил Лян.

— Я думал... — Ван Тао потряс головой, будто прогоняя видение. — Думал, тебя уже нет. Слышал, пропал под Сучжоу. Думал, убили.

— Не убили. — Лян сел напротив, поставил миску. — Был в Шанхае. Выполнял поручение.

Ван Тао опустился обратно на скамью.

— Что делаешь здесь? Почему вернулся?

— Миссия закончилась. А здесь что новенького? Как живется?

Приятель нервно оглянулся по сторонам.

— Расскажу. Только не здесь. — Наклонился, делая вид, что поправляет обувь, быстро шепнул: — Вечером у старого колодца. Помнишь, где это?

Лян кивнул.

— Приходи после вечерней молитвы. — Ван Тао встал из-за стола. — Там и поговорим.

Он пошел к выходу. Растворился в толпе солдат, текущей к дверям.

Лян остался один. Сидел, смотрел в пустую миску.

Вечером узнаю, во что превратился рай на земле.

***

Лян шел вдоль стены, держась в тенях. На башнях перекликались часовые, их голоса приглушались туманом, поднявшемся с реки.

Старый колодец нашелся там, где и помнил — в закутке, заросшем боярышником и бурьяном. Каменное кольцо наполовину осыпалось, деревянный навес покосился.

Ван Тао уже сидел на краю колодца. Услышав шаги, повернул голову и молча кивнул.

Лян подошел, сел рядом. Камень под ладонью был шершавым, влажным от вечерней росы. Из глубины колодца поднималась сырость, запах затхлой воды, чего-то, гниющего на дне.

— Три года... — заговорил Ван Тао. — Три года, как ты уехал в Шанхай. Помнишь, каким здесь все было?

Лян кивнул.

— Мы тогда верили. — Приятель смотрел в темноту перед собой. — Небесное Царство. Никаких господ, никаких рабов. Хун Сюцюань говорил — построим рай на земле, где все равны перед Небесным Отцом.

Горькая усмешка — угол рта поднялся, потянув за собой шрам.

— Оседлав тигра, он теперь не может слезть на землю. В манифестах только о небе пишет — про людей совсем забыл.

Лян слушал, не перебивая.

— После того, как ушел Ши Дакай... все покатилось в бездну.

Ши Дакай, Крылатый князь — один из лучших военачальников тайпинов, выигрывавший битвы против превосходящих сил. Умный, справедливый, любимый солдатами. Ушел, когда начались раздоры между князьями. Хун казнил Восточного князя, потом Северного. Ши понял — он следующий.

Ван Тао наклонился ближе, понизил голос почти до шепота:

— Хун заперся во дворце. Не выходит. По слухам, гарем завел — восемь десятков жен.

— Восемь десятков? — не сдержал удивления Лян.

— Может, сто. Кто их считал? —  пожал плечами Ван Тао. — Братья его, родичи — тоже себе наложниц берут, сколько хотят. Чиновники, князья — у каждого по несколько жен.

Он с отвращением сплюнул на землю:

— А нам что? Нам запрещают даже с женами видеться! Закон Небесного Царства. Мужчины и женщины раздельно. Им можно — нам нельзя! Где тут равенство? Где братство?

Лян молча слушал.

— Я свою с осени не видел, — голос Ван Тао дрогнул, стал тише. — Она болела, просила лекарство передать через ворота. Мне даже это не разрешили. Говорят — закон есть закон, никаких исключений.

Помолчал. Когда заговорил снова, голос был мертвым, глухим:

— Не знаю, жива ли она. Может, и померла уже. А я и не знаю.

Лян опустил взгляд на свои руки. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Недавно солдата избили палками, — продолжил Ван Тао. — Сто ударов. За что, спросишь? Передал записку жене через ограду.

Покачал головой.

— Спина превратилась в месиво. Не дожил до третьего рассвета.

Лян стиснул челюсти. Что-то холодное шевельнулось в груди.

Ван Тао повернулся, посмотрел в сторону города — там, где возвышался дворец с золотой крышей:

— А Хун? — Голос стал жестче. — Живет там, как император небесный. Шелка, пиры каждый день.

Сплюнул снова:

— Родичи его — то же самое. Брат его, Хун Жэньган — разъезжает в золоченом паланкине. Восемь носильщиков его несут. Двоюродные братья — откормленные, пузатые, щеки лоснятся от жира.

Повернулся к Ляну, посмотрел прямо в глаза:

— А нам что достается? Объедки. Ты сегодня кашу видел? Вода мутная с несколькими зернами риса. Это еще хорошая порция. Бывает хуже — одна жижа, даже зерен нет.

Лян вспомнил содержимое миски — жалкие крупинки на дне.

Он смотрел на старого товарища в наползающей темноте. Плечи ссутулились, спина согнулась — не от возраста, от непосильной тяжести, что гнет к земле.

— Доносчиков — как крыс в амбаре, — продолжал Ван Тао. — Не знаешь, кому верить. Сегодня брат по оружию — завтра донесет на тебя, и голова с плеч.

Посмотрел на темную громаду стены:

— Понимаешь теперь? Понимаешь, куда ты попал?

— Понимаю.

— Это не то Небесное Царство, что было, когда ты уходил. Это тюрьма. Даже для тех, кто строил ее своими руками.

Ветер прошелся по кустарнику, зашуршал листвой. Ван Тао поднялся.

— Мне пора. Скоро обход начнется.

Протянул руку. Лян взялся за нее, встал. Ван Тао положил ладони на его плечи — крепко, по-братски.

— Будь осторожен, брат Лян. Я не хочу тебя хоронить. Уже слишком многих похоронил.

Развернулся, пошел в темноту. Шаги растворились в ночи.

Лян стоял у колодца и смотрел в бездонную черноту.

Город-клетка. Тюрьма, где стены не защищают, а запирают.

Я привел ее сюда.

Но выбора не было тогда. Нет и сейчас.

Назад, в Шанхай — к Ричарду Кэрроу, к неминуемой смерти Виктории. Остаться — неизвестность, законы, что запрещают даже увидеться, опасность на каждом шагу.

Нужно найти способ.

Выжить. Защитить ее. Вытащить из этой клетки.

Лян повернулся, пошел обратно к баракам.  Над головой мерцали звезды — холодные, далекие, безразличные к человеческим бедам.

Завтра начнется третий день в Нанкине.

И он все еще не знал, как ее защитить.

***

Сумерки сгущались быстро, как тушь растекается по воде.

Лян сидел на крыше барака, прислонившись к коньку. Отсюда открывался вид на Небесную столицу. Море серой черепицы — дома, лавки, склады, плотно прижатые друг к другу, словно людская толпа.

И где-то там, едва различимый в лиловой дымке — женский квартал.

Лян приходил сюда каждый вечер — подтягивался за край, забирался на крышу. Смотрел в ту сторону, будто мог увидеть сквозь стены, узнать — жива ли Виктория, в безопасности ли, не причиняют ли боль.

На третий день решился.

Пришел к воротам женского квартала в час Обезьяны, когда солнце уже клонилось к закату. Близко не подходил, стоял в тени переулка, наблюдал. Две копейщицы у ворот. Старшая — крупная баба с суровым лицом. Младшая — пониже и помягче на вид.

Лян ждал.

Солнце ползло вниз. Тень от стены удлинялась, ложилась на землю черной полосой. Стражницы переминались с ноги на ногу, изредка перекидывались обрывками фраз. Младшая зевнула, прикрывая рот ладонью.

Потом старшая что-то сказала. Лян напряг слух, но не расслышал — слишком далеко. Младшая кивнула. Старшая оперла копье о стену, и скрылась за воротами — видимо, по нужде.

Лян выждал несколько ударов сердца. Оглянулся — вокруг никого. Шагнул из тени, быстро подошел к воротам.

Стражница вскинула копье:

— Стой! Чего тебе надо?

— Сестра, мне нужно узнать про одну женщину. Иноземку. С ней все в порядке?

— А тебе-то что? Почему спрашиваешь?

Лян разжал ладонь, демонстрируя горстку медяков. Протянул — так, чтобы было не видно со стороны.

Женщина посмотрела на монеты. Бросила вороватый взгляд через плечо — напарница еще не вернулась. Шустро сгребла деньги, спрятала в рукав.

— Та, с желтыми волосами? — буркнула она. — Жива. Работает, как все. Никто не бьет, особо не обижают. Надзирательница велела обращаться как со всеми.

— Не болеет? Не жалуется на что?

— Не видела, чтоб болела. — Стражница шагнула назад, подняла выше копье. — Все. Уходи.

Лян отступил, скользнул в тень переулка. Прислонился к стене. Сердце колотилось — громко, неровно. Медленно выдохнул, опуская ци обратно в даньтянь.

Через несколько мгновений старшая стражница вышла из ворот, встала на место. Обе снова замерли у входа — неподвижные, как каменные львы перед храмом.

Лян постоял еще — досчитал до ста. Потом отошел от стены и двинулся прочь.

Жива.

Работает. Не бьют. Пока.

Облегчение разлилось теплом в груди — но ненадолго. Тревога вернулась сразу, холодная, липкая, как туман над рекой.

«Пока». Она сказала «пока».

Слово ненадежное. Как гнилая доска над пропастью — держит, пока не сломается под ногой.

В тот же день, вернувшись в барак, Лян раздобыл бумагу, кисть, тушь. Писал долго, тщательно — каждый иероглиф выводил аккуратно, чтобы не было помарок.

Прошение во дворец.

Предлагал свои услуги переводчика — если понадобится допросить иноземку, узнать больше о британских планах в Шанхае, о передвижениях войск. Написал о своей преданности Небесному Царству, о готовности служить до последнего вдоха.

Сложил бумагу, запечатал. На следующее утро отнес писарю при штабе, передал для отправки во дворец.

Ответа пока не было.

Шесть дней в Нанкине.

Шесть дней он воочию видел, как гниет Небесное Царство.

Порции таяли день ото дня. Вчера в миске была жидкая каша с горстью риса, сегодня — одна мутная вода.

Каждый день — наказания палками. За опоздание на построение — десять ударов. За недостаточно усердную молитву — пятнадцать. За кражу риса — пятьдесят. Вор не встал после избиения, остался лежать на помосте. К вечеру унесли — живой или мертвый, Лян не знал.

На третий или четвертый день — казнили дезертира. Всех согнали на площадь, когда солнце едва поднялось над крышами.

Вывели преступника — молодой, почти мальчишка, весь в синяках. Зачитали приговор, и на шею обрушился меч палача. Голова покатилась по помосту — оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло вперед, из шеи хлынул фонтан. Лужа крови растеклась между досок.

Его оставили лежать до вечера в назидание остальным. Кровь запеклась черной коркой, вокруг с жужжанием роились стаи мух.

Все проходили мимо — в столовую, на тренировку, в бараки. Отворачивались. Старались не смотреть. Но запах преследовал — металлический, тошнотворный, въедался в кожу, в одежду, в память.

Вот во что превратилось Небесное Царство.

Внизу послышались тяжелые шаги. Патруль.

Лян замер, прижался к коньку крыши, слился с темнотой. Трое солдат с алебардами прошли вдоль барака. Свет от факелов в руках плясал на стенах, отбрасывая уродливые тени. Остановились, оглядели двор. Двинулись дальше.

Лян выдохнул, расслабил плечи.

И тут снизу донесся голосок:

— Юньфэй!

Сердце ударило резко — будто под ребра вогнали кулак. Лян бесшумно подполз к краю крыши, выглянул вниз.

Там, прижавшись к стене барака, стояла девичья фигурка. Серое платье, волосы спрятаны под платок. Лицо поднято вверх.

Сян.

— Что ты здесь… — начал Лян шепотом, но она перебила:

— Спускайся! Быстрее!

Лян оглянулся — двор пуст, факелы патруля исчезли.

Развернулся, спустил ноги с края крыши, разжал пальцы. Мягко спрыгнул на землю, согнув колени, чтобы погасить удар.

Выпрямился. Сян стояла в шаге от него. Глаза блестели в полумраке, полные отчаянного безрассудства.

— Пошли, — схватила его за рукав, потянула. — Сюда, быстрее!

Отступила в проход между бараком и стеной — закуток, заросший бурьяном. Лян последовал за ней.

Сюда не дотягивался свет фонарей — только слабое сияние сумеречного неба. Пахло гнилой соломой и мочой — здесь, видимо, справляли нужду, когда не хотели идти к отхожему месту.

Сян отпустила его рукав, прижалась спиной к стене барака. Тяжело дышала, глядя на него снизу-вверх.

Лян шагнул ближе, схватил ее за плечи — не грубо, но крепко, встряхнул, чтобы до нее дошло:

— Что ты здесь делаешь?! Если поймают…

Она смотрела, не отводя глаз. Отчаянно. Упрямо.

— Хотела тебя увидеть.

— Если поймают — накажут палками! Недавно солдата до смерти забили! За одну записку жене! Сто ударов бамбуковой палкой! Спина превратилась в кровавое месиво! Он не дожил до третьего рассвета!

Сян вздернула подбородок.

— Мне все равно.

— Мне не все равно! — Лян снова встряхнул ее. — Как ты вообще сбежала?!

— Дыра в заборе. Доски сгнили, гвозди проржавели. Я и пролезла.

Лян мысленно выругался — всеми ругательствами, что слышал в портовых кабаках Шанхая, в солдатских бараках Нанкина, в притонах Кантона.

— Ты должна вернуться. Сейчас же.

— Почему? — Голос дрогнул, сорвался. — Почему ты не хочешь меня видеть?

Лян медленно выдохнул, успокаивая колотящееся сердце.

— Дело не в этом, — сказал он. — Но здесь правила. Законы. Мужчинам запрещено видеться с женщинами. За нарушение — смерть.

— Правила! — Сян почти выкрикнула, спохватилась, понизила голос: — Ты же нарушил их ради той варварки!

Последние два слова — как плевок, с такой ненавистью, что Лян невольно отступил на шаг.

Слезы заблестели на щеках Сян.

— Я видела, как ты смотрел на нее у ворот. Как шептал ей что-то. Как не хотел отпускать.

Она подняла на него глаза — огромные, блестящие от слез.

— Я постоянно думаю о тебе. С той самой ночи, когда ты ворвался в тот склад. Когда меня спас.

— Сян... — начал Лян, но она не слушала:

— Я думала... Думала, Небо послало тебя мне. Что это судьба. Что мы должны быть вместе. — Голос сорвался зазвенел как натянутая струна перед тем, как лопнуть. — Ты дал мне надежду, когда я хотела умереть. Когда хотела перегрызть себе вены и истечь кровью. Ты вернул мне желание жить. Думала, ты чувствуешь то же…

Лян смотрел на нее — девочка с лицом, до боли похожим на лицо Мэйхуа. Тот же острый подбородок, те же раскосые глаза.

Несчастная. Одинокая. Цепляется за единственного человека, проявившего доброту в мире, где все только причиняют боль.

Но он не может быть ей опорой. Не должен. Не имеет права.

— Сян... Я спас тебя, потому что это было правильно. Потому что дал клятву — спасать женщин от рабства, от работорговцев, от тех, кто продает их, как скот на рынке. Не потому что… — Горло перехватило. Лян замялся, лихорадочно подбирая слова. — Я не могу дать тебе то, что ты ищешь.

Сян вытерла слезы рукавом — резко, зло, будто стирала грязь с лица.

— Значит, я для тебя ничего не значу? Просто одна из многих. Которых ты спас и забыл?

Молчание.

Потом голос стал тише — как шипение змеи перед броском:

— Почему она? Что в ней особенного?

Лян не ответил.

— Она иноземка! — Сян шагнула вперед, слезы еще текли, но в голосе звенела ярость. — Дьяволица с запада! Волосы как солома! Глаза как у дохлой рыбы! Нос длинный, как птичий клюв! Она чужая! Не из нашего народа! Варварка! Демоница!

— Сян, остановись... — начал Лян, но она не слышала:

— Нет! Я хочу знать! Скажи мне! Что в ней такого?!

Лян на мгновение закрыл глаза. Дышал медленно, глубоко, успокаивая бурю, что кипела в груди.

Сян смотрела на него, стиснув кулаки. Потом голос стал тихим, холодным, как горный лед:

— Смотри, как бы с ней чего не случилось...

Лян напрягся:

— Что ты сказала?

— Ты слышал. — Сян подняла голову, с вызовом посмотрела в глаза. — Бывают несчастные случаи... Кто-то может толкнуть у чана с кипятком. Или подсыпать что-то в еду. Или пожаловаться надзирательнице, что она плюет на флаг Небесного Царства.

В ее глазах сверкнуло злорадное торжество:

— У меня в бараке много подруг. Они сделают, что я скажу...

Лян шагнул вперед, схватил ее за плечи — крепко, больно. Пальцы впились в хрупкие кости так, что она тихо вскрикнула:

— Нет! — прорычал он. — Ты этого не сделаешь!

Сян вздернула подбородок, с вызовом посмотрела на него снизу-вверх:

— А почему бы и нет?

Лян заставил себя разжать пальцы, отпустить. Отступил на шаг. Дышал тяжело, ци яростно бурлила в груди.

— Потому что она помогла мне тебя спасти.

Сян замерла:

— Что?

— Иноземка. Виктория. — Лян говорил четко, чтобы каждое слово дошло до глупой девчонки. — Именно она рассказала мне о складе, где вас держали. О том, когда вас должны были перевезти на корабль.

Сян глядела на него широко раскрытыми глазами. Лян продолжал:

— Без ее сведений я не знал бы, куда идти. Не успел бы вовремя. Вас бы уже увезли в Сингапур. Продали бы в бордели. Грязные, вонючие притоны. Десятки мужчин каждую ночь. Болезни. Побои. И ты бы умерла там через год или два. В луже собственной рвоты и крови.

Сян смотрела, не моргая. Слезы застыли на щеках. Губы приоткрылись, но звук не выходил.

— Она... — наконец выдавила шепотом. — Она помогла?

— Да. — Лян кивнул. — Она рисковала жизнью, передавая мне эту информацию. Ее муж — тот самый варвар, который организовал похищение. — Лян сглотнул: — Он избил ее до полусмерти, когда узнал, что она меня предупредила. Когда я ее нашел, она была черная от синяков.

Сян покачнулась, будто земля ушла из-под ног. Прислонилась спиной к стене.

— Я не прошу тебя любить ее. — Лян смотрел ей прямо в глаза. — Не прошу дружить с ней.  Но прошу не причинять ей вред. Она спасла тебя. Рискнула жизнью ради девочки, которую никогда не видела.

Сян молчала, понурив голову. Кулаки сжимались и разжимались — боролась с чем-то внутри.

Вдали послышались мужские голоса.

Патруль.

— Беги! — Лян схватил Сян за плечо, толкнул к выходу из закоулка. — Скорее!

Она подняла голову — медленно, будто на плечах лежала гора. В ее глазах была растерянность.

— Я... — голос дрогнул. — Я не знаю...

Патруль приближался. На стене замелькали блики от факелов.

— Беги! — Лян снова ее подтолкнул.

Сян смотрела еще мгновение — долгое, мучительное. Потом развернулась и побежала вдоль стены — прытко, как ящерица. Юркнула за угол барака и растворились в темноте.

Солдаты прошли мимо Ляна — в трех шагах, не больше. Факелы осветили край прохода, желтый свет плеснул на землю. Но не заметили — он скрывался в тени.

Голоса затихли, факелы исчезли за углом.

Лян выдохнул — долго, шумно, будто задерживал дыхание целую вечность. Закрыл глаза, прислонился затылком к холодному камню.

Вспомнил последний взгляд Сян. Растерянность. Сомнение. Боль. Что-то сломанное внутри.

Дошли ли до нее его слова? Поверит ли тому, что Виктория помогла ее спасти? Или ревность победит благодарность?

Что она сделает, когда вернется в барак?

Еще один груз на душе, тяжелый, как камень. Дал ей надежду, сам того не желая. А затем отверг. Разбил девичьи мечты.

Лян открыл глаза, посмотрел на звезды, рассыпанные по черному шелку неба. Монахи говорят, где-то там обитают бессмертные. Смотрят на человеческий мир, как люди — на муравейник.

Завтра начнется седьмой день в Нанкине.

Я должен защитить Викторию.

Любой ценой.