33. Павильон небесной гостьи

Дверь не открывалась.

Виктория толкнула ее снова — бесполезно. Знала, что бесполезно, но все равно попыталась. Створка не поддавалось. Засов снаружи. Заперта.

Отшатнулась, заламывая руки. Вдохнула — коротко, рвано. Воздуха не хватало, сердце колотилось так сильно, что выпрыгивало из груди.

Обернулась, огляделась — ища выход, зная, что его нет.

Небольшая комната. Кровать в алькове с круглым проемом. Резной столик, стул с подлокотниками. Ширма с птицами и цветами в углу.

Красивое. Чистое. Чужое.

Виктория бросилась к окну. Вцепилась пальцами в край бумаги, рванула. Та порвалась — кусок упал к ногам. Рвала дальше, полосу за полосой, отдирала, швыряла на пол, пока не открылась решетка.

Резная, деревянная, со сложным узором. Виктория обхватила решетку руками, потрясла. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Дернула сильнее. Бесполезно.

За решеткой раскинулся сад — пруд, заросший лотосами, красный выгнутый мостик, деревья, роняющие на дорожки розовые лепестки. Красиво, спокойно, безмятежно. А она здесь, в тюрьме.

Отпустив прутья, Виктория отступила, развернулась к двери. Подошла, приложила ухо к створке, прислушалась.

Тишина, потом кашель. Женский, сдержанный. Стук древка о камень — кто-то переставил копье. Стражница. Одна из тех, в красных одеждах, что стояли повсюду, когда ее вели сюда. 

— Помогите! — крикнула Виктория. — Пожалуйста! Откройте!

Тишина.

— Это ошибка! Я не должна быть здесь! Пожалуйста!

Ни звука в ответ. Ударила кулаком в дверь — боль полоснула по костяшкам, но не остановила. Колотила в дерево, пока пальцы не онемели, пока в горле не пересохло от криков.

— Откройте! Слышите?! Откройте!

Дверь молчала. Снаружи ни звука — стражница не откликнулась. Виктория прислонилась лбом к створке, руки повисли плетьми.

Бесполезно.

Он отшатнулась, заметалась по комнате. Ноги сами несли по кругу, мысли бились в голове, как птицы о прутья клетки.

Богородица Небесного Царства.

Виктория остановилась посреди комнаты, обхватила себя руками, впиваясь ногтями в плечи. Родишь ему сына. Желудок свело судорогой. Она согнулась, прижала ладонь ко рту. Тошнота поднялась волной. Виктория удержалась силой воли, сглотнула, заставила себя дышать.

«Хун придет ко мне», — пронзила безжалостная мысль.

Он придет в эту комнату — сегодня, завтра, когда? Дверь откроется, и он войдет — Небесный царь с горящими глазами, что видят не человека, а символ. Златовласую деву, сосуд для божественного семени.

Что она сможет сделать? Кричать? Кто услышит за этими стенами, в гареме, где все служат ему? Бороться? Он царь, его воля — закон.

Ноги больше не держали. Виктория опустилась на пол у кровати, обхватила колени руками.

Из дома Ричарда — в гарем Хуна.

Сбежала от одного тирана, попала к другому. Ричард бил ее, оскорблял, держал в страхе, но хотя бы он был... человеком. Злым, жестоким, но живущим в реальном мире. А Хун…

Хун безумен. Живет в мире собственных видений, где он младший брат Христа, где Бог посылает ему знамения. Никакие слова, никакие доводы не достучатся до него.

А она — часть этого безумия. Пленница чужого бреда.

Виктория закрыла глаза и откинула голову к кровати, заставляя себя дышать. Вдох, досчитать до четырех, медленный выдох. Как учил Юньфэй.

Юньфэй.

Его лицо всплыло перед внутренним взором — в зале аудиенций, когда стражники уводили ее. Он не мог ничего сделать. Только смотрел, и в глазах была боль. Просто бессилие и боль. Да и что он может поделать против воли Небесного царя, который считает себя избранником Бога? Ничего.

Робертс тоже вряд ли поможет. Хун не слушает никого, живет в собственных иллюзиях, слышит только голоса, которых нет.

Я одна.

Одна в чужой стране, в чужом городе, за стенами дворца безумца. Не знает языка, не знает обычаев, не знает, что будет завтра, через час, через минуту.

Виктория заставила себя встать — ноги дрожали. Прошла к окну, посмотрела на решетку, на сад за ней. Выхода нет. Даже если бы сломала прутья — куда бежать? Повсюду стражницы. Поймают за секунду.

Отошла, опустилась на край кровати. Жесткая циновка под ладонью, мягкое шелковое одеяло. Все красиво. Все чужое.

За окном темнело, день клонился к вечеру. Сколько времени прошло с аудиенции — час, два? Она не знала.

Хун придет.

Мысль вернулась — острая, режущая. Сегодня? Сейчас? Дверь откроется, он войдет…

Виктория легла на кровать, свернулась на боку, прижала колени к груди. За окном пели птицы, плескались рыбы в пруду, где-то далеко звенел колокольчик — тонко, печально.

А она лежала в темнеющей комнате и ждала.

Чего — не знала.

Конца. Или чуда.

***

Почти стемнело, когда снаружи послышались шаги.

Виктория замерла на кровати. Слушала, как они приближаются — мерные, неторопливые, по камню дорожки. Все ближе. Ближе. Сердце забилось так, что зашумело в ушах. Ее бросило в жар.

Он идет.

Шаги остановились у двери. Засов лязгнул в тишине. Виктория села, прижалась спиной к стене. В горле пересохло.

Дверь открылась.

На пороге стояла девушка. Молодая служанка с подносом в руках. Робкое лицо, опущенные глаза.

Не Хун.

Облегчение обрушилось так резко, что Виктория задохнулась — выдохнула воздух, что держала в легких, вдохнула снова, судорожно, жадно. В висках застучало.

Служанка вошла, поставила поднос на столик — миска с рисом, овощи, чашка чая. Поклонилась, не поднимая взгляда, развернулась к выходу.

— Постойте! — Виктория вскочила с кровати. — Пожалуйста!

Служанка остановилась, испуганно оглянулась через плечо.

— Вы говорите по-английски? — Виктория протянула руку, голос сорвался. — Понимаете меня?

Девушка таращилась на нее широко раскрытыми глазами. Попятилась на шаг.

— Пожалуйста, мне нужно с кем-то поговорить! Скажите хоть что-то!

Служанка отшатнулась, бросилась к двери. Выскользнула так быстро, что платье мелькнуло серым пятном. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Виктория осталась посреди комнаты с протянутой рукой. Медленно опустила. Смотрела на закрытую дверь. Горло сжалось так, что больно было сглотнуть.

Никого. Совсем никого.

Подошла к столику, опустилась на стул. Миска с рисом слабо дымилась, овощи лежали аккуратной горкой. Взяла палочки — руки дрожали так, что едва смогла удержать. Поднесла рис ко рту, попыталась проглотить. Ком встал в горле, не прошел. Отложила палочки, отодвинула миску.

Вернулась к кровати, легла, натянула одеяло до подбородка. Смотрела в темноту под потолком. Прислушивалась к каждому звуку. Шаги снаружи. Прошли мимо, затихли. Скрип двери где-то — не здесь, дальше. Голоса — женские, тихие, китайские слова. Шелест ветра.

Ждала. Вслушивалась. Каждый шаг снаружи заставлял сердце биться быстрее. Каждый звук — напрягаться, замирать.

Он придет сегодня? Сейчас?

Но звуки постепенно затихали. Голоса смолкли. Свеча догорала на столике, отбрасывая дрожащие тени.

Виктория лежала в темноте, вцепившись в край одеяла. Сон не приходил. Только усталость давила на веки, тянула в забытье, но страх не давал уснуть.

Лежала так, пока не начало рассветать. Лишь тогда глаза закрылись, и тело просело в тяжелый, тревожный сон.

***

Виктория не слышала, как открылась дверь.

Очнулась от прикосновения — чья-то рука легла на плечо, осторожно потрясла. Вздрогнула, открыла глаза. Над кроватью склонились фигуры — три женщины в серых платьях, лица неразличимы в полумраке.

Одна взяла ее за руку, помогая подняться. Виктория встала, пошатнулась — голова кружилась от недосыпа. Ее подхватили под локти, повели. Не грубо. Просто вели, как больного.

Зачем? Куда?

Остановились у резной деревянной панели. Виктория видела ее вчера — думала, просто украшение стены. Служанка положила ладони на панель, толкнула. Та поддалась — скользнула в сторону, открывая черный прямоугольник проема.

Дверь?

За ней оказалась комната для омовений. Таз с водой на низкой скамье, легкий пар — горячая, только что принесли. Чистые полотенца сложены стопкой. На деревянной стойке висела одежда — светло-зеленый шелк. Пахло чем-то травяным — незнакомым, но не неприятным.

«Готовят меня. К чему? — Желудок сжался судорогой. — Может быть... к нему? К Хуну?»

Служанки сняли с нее платье: она уснула не раздеваясь. Виктория не сопротивляясь. Нагота перед чужими женщинами — стыдно, но что толку стыдиться? Как в доме Ричарда, когда Ли Мэй помогала одеваться. Как вчера в женском бараке. Подчиняться, не показывая своих чувств.

Одна из женщин смочила ткань в теплой воде, обтерла лицо Виктории, шею, плечи. Другая принялась за спину. Работали молча, старательно — все тело, сверху донизу.

«Готовят как товар перед продажей», — мелькнула горькая мысль.

Вытерли полотенцем. Надели чистое белье, потом платье с широкими рукавами. Светло-зеленый шелк — гладкий, приятный к телу, но чужой.

Волосы собрали в высокий узел — так туго, что кожа натянулась на висках. Украсили нефритовым гребнем, несколько тонких прядей выпустили по бокам лица.

Все заняло, может, с четверть часа. Служанки отступили, осмотрели результат. Переглянулись. Кивнули друг другу. Работа сделана.

Приготовили.

Викторию вывели из павильона и повели по дорожкам к большому зданию в центре сада.

Двери были распахнуты настежь. Внутри — красные колонны, свитки с иероглифами на стенах. Пахло благовониями — густо, приторно, душно. Впереди, на небольшом возвышении — резной трон, а рядом — красная, расшитая золотом подушка.

И женщины. Множество женщин.

Виктория остановилась на пороге, и все головы разом обернулись к ней. Шепот побежал по залу — тихий, шелестящий, как ветер в сухой листве. Несколько десятков женщин стояли рядами — разного возраста, в платьях разных цветов. Все смотрели на нее.

Некоторые поклонились — неуверенно, неохотно, словно не знали, нужно ли кланяться ей или нет. Другие смотрели, враждебно поджав губы. Третьи просто таращились — любопытно, бесцеремонно, как на диковинное животное в зверинце.

Служанка повела Викторию не к рядам женщин, а мимо них, к возвышению. Остановила сбоку — отдельно от всех, на виду.

Виктория потупилась, сложила руки перед собой. Чувствовала на себе взгляды — липкие, как паутина на лице.

Шепот не стихал, пока у входа не появилась служанка. Нараспев объявила что-то по-китайски.

Зашелестели шелковые платья: женщины опускались на колени. Виктория — тоже, повторяя за остальными. Грубый камень вдавился в коленные чашечки.

В зал вплыла дама.

Невысокая, плотная, лет сорока пяти, в темном-фиолетовом платье с красной отделкой. За ней бесшумно, опустив глаза, следовала свита из пяти женщин.

Кто она?

Виктория не знала, но понимала — важная особа. Очень важная. По тому, как все замерли на коленях. По тому, как воздух в зале сгустился, стал тяжелым от почтения и страха.

Женщина шла по залу величественно, не глядя ни на кого — словно остальные были частью интерьера, недостойной внимания. Остановилась возле Виктории.

Секунда. Две.

Виктория чувствовала на себе взгляд — тяжелый, холодный, изучающий. Не поднимала глаз, смотрела на пол под коленями, сжимала пальцы в замок, чтобы не дрожали руки.

Дама двинулась дальше, поднялась на возвышение, села на подушку. Выпрямилась. Оглядела зал сверху вниз, как хозяйка, осматривающая свои владения.

У двери появилась еще одна служанка. Выкрикнула — торжественно, благоговейно:

— Тяньван цзядао!

Виктория узнала эти слова. Вчера. В зале аудиенций. Перед тем, как вошел Хун. Та же интонация — трепетная, почтительная, словно объявляли не человека, а божество.

Он здесь. Сейчас войдет.

Все в зале пали ниц. Дама на возвышении тоже встала с подушки, опустилась на колени, склонилась до пола.

Виктория прижалась лбом к холодному камню. У входа послышались шаги. Медленные. Размеренные. Шелест тяжелого шелка. Виктория не смела поднять голову, лежала, как все остальные.

Шаги остановились у возвышения.

Голос — тихий, мужской — произнес несколько фраз по-китайски. Виктория не поняла ни слова, но интонация была странной — не повелительной, не властной. Мечтательной. Отрешенной. Голос человека, который говорит не с людьми, а с видениями в собственной голове.

Тишина. Потом — глухой стук. Один. Два. Три.

Земные поклоны.

Виктория поняла — нужно стучать лбом об пол. Подняла голову, ударила лбом о камень. Еще раз. Еще.

Хун сел на трон. Произнес несколько слов, медленно, нараспев. Женщины в зале подхватили хором. Молитва началась.

Виктория подняла голову осторожно, едва-едва, чтобы увидеть.

Хун Сюцюань сидел на возвышении — худой, в золотом одеянии. Глаза закрыты. Лицо отрешенное. Губы шевелились, произносили слова молитвы. Но не Богу. Себе.

Женщины молились ему. Восхваляли его. Небесного царя. Младшего брата Христа.

Безумие. Чистое безумие.

Хун открыл глаза.

Посмотрел прямо на нее.

Виктория замерла. Не могла отвести взгляд, хотя знала — нельзя. Но он смотрел на нее не как на человека. Как на знамение. Подтверждение божественной воли.

Заговорил снова — несколько фраз, указал рукой в ее сторону. Женщины в зале повернули головы к ней. Шепот пробежал волной.

Что он сказал?

Важная дама в фиолетовом смотрела на Викторию с возвышения — лицо каменное, глаза прищуренные, губы поджаты. Ей явно не понравилось, услышанное, но возразить она не посмела.

Хун продолжил молитву, снова закрыл глаза, возвращаясь в свои видения. Женщины подхватили хором, голоса сливались, заполняли зал, отражаясь от высокого потолка.

Виктория уставилась в пол, делая вид, что повторяет слова. Изображать покорность. Притворяться. Выживать.

Как в доме Ричарда.

Время тянулось бесконечно. Колени начали ныть. Спина затекла, хотелось распрямиться, встать, размять ноги. Но приходилось терпеть. Молитва не кончалась — слова, слова, слова, монотонные, гипнотические. От удушливых благовоний кружилась голова.

Наконец Хун умолк. Поднялся с трона, сошел с возвышения и направился к выходу. Все лежали ничком, лбами в пол, пока он не вышел из зала.

Дверь закрылась.

Лишь тогда женщины начали подниматься — стонали, морщились, разминали затекшие ноги.

Викторию отвели обратно через сад, в павильон. Заперли на засов.

Она опустилась на край кровати, обхватила колени руками. Дрожала — не от холода, от того, что увидела. Хун. Женщины, молящиеся ему как божеству. Безумие, возведенное в ритуал.

И она теперь часть всего этого.

***

Дни сливались в один.

Виктория потеряла счет — четвертый, пятый, шестой? Все казалось одинаковым, как лепестки одного и того же цветка. Едва рассветало, в павильон входили служанки. Вели в комнату для омовения, обтирали влажной тканью — быстро, старательно, без слов. Надевали платье, собирали волосы в узел, втыкали нефритовый гребень, вели в молитвенный зал.

Три молитвы в день — утром, в обед, вечером. Колени начинали ныть через десять минут. Через двадцать боль становилась невыносимой. Хотелось застонать, но Виктория сжимала зубы, терпела, считая трещины в камне.

Между молитвами — скука в павильоне, безвкусная еда. Виктория сидела у окна, смотрела на лотосы в пруду. Рыбы скользили в прозрачной воде — золотые, белые, красные. Птицы прыгали по ветвям, пели, чистили перышки. Жизнь продолжалась — спокойная, безмятежная. А она сидела за решеткой и смотрела на эту жизнь, как смотрят на картину в музее — красиво, далеко, недоступно.

Думала о Ричарде, о Шанхае, о том, как оказалась здесь. О Юньфэе. Где он сейчас? Помнит ли о ней? Ищет ли способ спасти? Мысли крутились по кругу, не давали покоя, но и не приносили ответов.

Вечерняя молитва. Снова колени, снова камень, снова боль. Ужин. Темнота. Виктория лежала, ждала сна — он приходил лишь под утро, когда усталость становилась сильнее тревоги.

На следующий день все повторялось.

На молитвах она видела десятки женщин. Они смотрели на нее — украдкой, исподтишка. Отводили глаза, когда Виктория поднимала голову. Перешептывались за спиной.

Но никто не подходил. Никто не пытался заговорить, показать хоть каплю участия. Но даже если бы кто-то и подошел… Виктория не знала ни слова по-китайски. Они не знали английского.

Одиночество было абсолютным. Глубоким, всепроникающим, когда стоишь среди нескольких десятков женщин и чувствуешь себя единственным человеком на Земле.

Хун не приходил в ее павильон. Ни ночью, ни днем. Присутствовал лишь на молитвах — далекий, погруженный в безумие. Страх, что терзал Викторию в первую ночь, притупился. Не исчез, просто залег на дно, превратившись в тупое ожидание неизбежного.

Он придет. Рано или поздно. Дверь откроется, он войдет, и тогда…

Но не сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Может, через месяц.

А может быть, никогда?

***

Время между обеденной и вечерней молитвой тянулось как смола. Виктория сидела у окна, смотрела сквозь решетку на сад. Лотосы качались на воде, широкие листья блестели на солнце. Рыбы скользили между стеблями, и от их движений расходились круги.

Дверь распахнулась без стука.

Вошла служанка, склонилась в поклоне. Объявила что-то нараспев — те же слова, что Виктория слышала в молитвенном зале каждый раз перед входом той важной дамы. Той, перед которой все падали на колени.

Сердце екнуло, забилось быстрее. Виктория опустилась на колени — привычка уже выработалась за эти дни.

Дверь распахнулась и вошла женщина — та самая, с молитв. Лицо суровое, умное, властное — лицо госпожи, привыкшей повелевать. За ней следовала женщина помоложе, в простом сером платье.

Дама остановилась посреди комнаты, посмотрела Викторию сверху вниз. Взгляд холодный, как лед на зимнем пруду. Виктория уставилась в пол, чувствуя на себе тяжесть этого взгляда.

Служанка в сером шагнула вперед и заговорила — медленно, с акцентом, подбирая слова:

— Это… госпожа Лай Сийиньь. Старшая жена Небесного Царя.

Виктория вздрогнула. Английский! Первый раз за все эти дни кто-то говорит на ее родном языке! Вскинула взгляд — на переводчицу, на Лай Сийиньь.

— Помогите мне! — отчаянно вырвались слова. — Пожалуйста! Я не хочу быть здесь!

Переводчица повернулась к Лай Сийиньь, заговорила по-китайски. Та слушала, лицо не изменилось ни на йоту — ни удивления, ни сочувствия, ни жалости. Каменная маска. Ответила — несколько фраз, тон ледяной, отстраненный, но Виктория заметила, как сжались пальцы в складках платья.

— Не важно… что ты хочешь, — перевела служанка. — Небесный царь так решил. Это… большой честь.

— Но у меня есть муж! — Виктория умоляюще сложила руки перед собой. — Законный муж! Я замужем!

Лай Сийиньь презрительно качнула головой, что-то сказала. Переводчица передала:

— Иноземный муж — не важно. Небесный царь… выше. Выше всех.

— Но я не могу родить! — Виктория показала на живот. — Понимаете? Нет детей! Никогда не было! Я бесплодна!

Лай Сийиньь выслушала перевод, и на какой-то миг в ее глазах что-то блеснуло. Радость? Надежда? Но мгновение прошло, лицо снова окаменело. Она холодно ответила:

— Небо решит. Не твое дело… думать об этом.

Шагнула ближе, обдавая приторным ароматом духов. Уставилась так пристально, что Виктория ощутила себя насекомым под увеличительным стеклом. Что-то надменно произнесла.

— Госпожа Лай Сийиньь здесь главный. Ты слушаешься ее. Понимаешь? — перевела служанка.

Виктория кивнула. Что еще оставалось делать?

Лай Сийиньь продолжала, тон изменился — стал более официальным, торжественным, словно зачитывала указ.

— Небесный царь назначил день. Ты станешь… Небесная Жена через один луна. — Переводчица нахмурилась, подбирая слова: — Один луна — это… тридцать день. Ты готовься.

Слова обрушились как топор палача. Виктория почувствовала, как комната качнулась и поплыла.

— Месяц… — прошептала еле слышно.

Лай Сийиньь склонилась еще ближе — так близко, что Виктория почувствовала ее дыхание на своем лице. Голос стал угрожающе тихим. Она не просто передавала приказ царя. Было в ее интонации что-то личное. Ревность первой жены к той, что может ее заменить. Ярость госпожи, видящей угрозу своей власти.

Служанка перевела:

— Не пытаться бежать. Не пытаться сопротивляться. Мои стражи смотрят тебя. Каждый шаг. Каждый вздох. Если ты не слушаешься…

Она не закончила. Но Лай Сийиньь продолжала смотреть — долго, пронзительно, прямо в глаза. Переводчица замолчала, а взгляд говорил дальше. Там было не просто предупреждение. Там была ненависть — глубокая, личная. Если не подчинишься — я тебя уничтожу. Не за непослушание. За то, что ты есть.

Лай выпрямилась. Развернулась, величаво двинулась к выходу. Переводчица последовала за ней. Дверь закрылась. Засов скрежетнул снаружи — металл по дереву, оглушительно в тишине.

Виктория стояла на коленях еще несколько секунд — не могла встать, тело не слушалось. Потом медленно поднялась, подошла к кровати, села на край. Руки дрожали. Стиснула пальцы, пытаясь остановить дрожь, но не помогло.

Тридцать дней.

Надежда, вспыхнувшая при звуке английских слов, погасла. Лай Сийиньь не союзник. Враг. Может быть, худший враг, чем сам Хун. Тот живет в безумии, не видит реальности. А Лай Сийиньь видит все.

Виктория легла на кровать, свернулась калачиком, обхватив руками колени. За окном пели птицы — радостно, беззаботно.

Время уходило. Отсчет начался.

***

Прошло несколько дней после визита Лай Сийиньь — три, может, четыре, Виктория не считала. Дни сливались один в другой, неразличимые, как капли дождя.

Служанки привели ее с вечерней молитвы, заперли на засов. Ужин стоял на столе. Виктория съела немного риса. Отодвинула миску, поднялась.

Подошла к кровати, начала развязывать пояс. Шелк скользил между пальцами, узел не поддавался. Устала — не физически, глубже. Хотелось лечь, закрыть глаза, забыться во сне. Не думать ни о чем — ни о Хуне, ни о «свадьбе» через месяц, ни о том, что будет дальше.

Тук-тук!

Виктория замерла, пальцы застыли на поясе. Прислушалась. Стук повторился. У окна. Кто-то стучит по деревянной решетке снаружи.

Сердце екнуло, забилось быстрее. Кто это?

Она подошла к окну. За решеткой стояла служанка — молодая, в голубом платке. Виктория не видела ее раньше. Или видела, но не запомнила среди десятков одинаковых лиц.

Служанка прижала палец к губам: тсс, молчи. Оглянулась через плечо, проверяя, нет ли кого в саду. Повернулась обратно к окну, достала что-то из рукава. Сложенная бумажка. Протянула между прутьями.

Виктория смотрела на бумагу, потом на служанку — не понимая, не веря. Записка? От кого? Взяла дрожащими пальцами через решетку.

Служанка начала жестикулировать. Развернула невидимую бумагу в воздухе перед собой. Прочитай. Потом другой жест — сжала кулак, поднесла к воображаемой свече, раскрыла пальцы, изобразила, как пепел развеивается, улетает в воздух. Сожги.

Виктория кивнула — горло сжалось, не могла говорить.

Служанка отступила от окна, и растворилась в сумерках — быстро, как тень.

Виктория смотрела ей вслед. Потом взглянула на бумагу в руках. Не решалась развернуть. Боясь, что окажется не тем, на что надеялась. Что это ошибка, недоразумение, или написано что-то плохое.

Подошла к столику. Села на стул, положила записку на столешницу перед собой. Развернула бумагу трясущимися руками.

Четкие английские буквы, ровные строки. Сердце остановилось на мгновение, потом забилось так громко, что застучало в висках.

Виктория,

Я ищу способ тебя освободить.

Будь сильной. Не теряй надежды. Я приду за тобой.

Жди меня.

Доверяй только служанке, которая принесла записку. Ее зовут Гуйлань. Она помогает нам.

Юньфэй

Прочитала один раз — медленно, слово за словом, впитывая каждую букву. Еще раз — быстрее, жадно, не веря глазам. И еще раз. Слова проникали сквозь морок одиночества и отчаяния, в котором она жила все эти дни.

Прижала записку к груди. Закрыла глаза, сжала веки так, что под ними вспыхнули искры.

Хлынули слезы — горячие, неудержимые. От облегчения — такого острого, такого жгучего, что стало трудно дышать. Он там, за этими стенами, за воротами гарема, помнит о ней. Не бросил. Не забыл. Не решил, что она потеряна, и спасать бесполезно. Ищет способ.

Поднесла записку к свече. Бумага вспыхнула — пламя побежало по краям. Держала, пока огонь не дошел до пальцев. Бросила в глиняную чашу на столе. Смотрела, как бумага чернеет, скручивается, рассыпается в пепел.

Слова исчезли.

Но остались в памяти — выжженные огнем, впечатанные в сердце.

 Я приду за тобой.