34. Запретный сад

Телега катилась по деревянному мосту. Колеса громыхали на досках, тряска отдавалась в каждой кости.

Лян висел под днищем — руки вцепились в поперечную балку, ноги упирались в распорки. Спина напряжена до дрожи, каждая мышца натянута, как тетива.

Холодная сырость поднималась с канала, пропитывая одежду. Пахло тиной, гниющим деревом и стоячей водой.

Телега качнулась на выбоине. Правая нога сорвалась с распорки и повисла в пустоте. Лян судорожно вцепился в балку, чувствуя, как мышцы рук горят огнем. Нога нашла опору в последний момент.

Мост кончился. Телега выехала на площадь и покатилась по утоптанной земле. Воздух стал суше, запахи изменились — дым от утренних очагов, пыль, поднятая колесами других телег.

Повозка замедлилась. Остановилась.

Голос сверху:

— Овощи для дворцовой кухни!

— Открывай корзины! — отозвался второй, сонный и хриплый.

Шаги. Тяжелые, неторопливые. Ноги в истоптанных сапогах. Остановились так близко, что Лян мог разглядеть трещины на старой коже, грязь между швами и выпуклость на носке, где большой палец давил изнутри.

«Два чи от моего лица. Наклонись — и увидишь».

Сердце колотилось так громко, что казалось — стражник услышит этот барабанный бой. Лян стиснул зубы, заставил дыхание стать тоньше паутинки, ци опуститься в даньтянь.

Стражники лениво осматривали корзины:

— Гляди, вот этот кочан — весь в червях.

— И это Небесный Царь будет есть?

— Ха, ему лучшее отбирают. А нам — объедки.

Грубый смех. Кашель. Сапоги удалились.

— Проезжай.

Щелкнули вожжи, фыркнула лошадь, телега тронулась с места.

Только когда за спиной глухо стукнули ворота, Лян позволил себе выдохнуть — тонкой, дрожащей нитью. Следом вдох — такой сладкий, что закружилась голова.

«Внутри. Я внутри дворца».

Повозка катилась по хозяйственному двору. Со всех сторон наплывали запахи и звуки: крики слуг, лай собак, тяжелый дух лошадиного пота, навоза и вареного риса.

Телега остановилась. Началась разгрузка.

Мужские голоса перебрасывались короткими фразами — о погоде, о трудной работе, о том, что вчера на ужин снова был пустой рисовый отвар. Лян ждал, не шевелясь. Руки свело судорогой, мышцы кричали от боли. Но он терпел. Тело стало деревом. Камнем. Частью этой телеги.

Когда суета вокруг наконец утихла, он медленно разжал пальцы и опустился на землю. Кровь хлынула в руки тысячами раскаленных игл. Лян стиснул зубы, не дав себе застонать, и выкатился из-под телеги.

Юркнул в угол, где громоздились огромные глиняные кувшины, присел за ними и осмотрелся.

Внешний двор жил своей грубой, шумной жизнью — мужской мир, пропахший потом, навозом и дымом. А где-то там, за высокими стенами, скрывался гарем. Туда мужчинам путь был заказан под страхом смерти.

Выждав момент, когда все отвлеклись, Лян перебежал к хозяйственной постройке, спрятался за углом. Глубоко вдохнул, медленно выдохнул, сердце замедлилось, руки перестали дрожать.

Первый этап пройден.

Теперь — самое опасное.

В гарем.

***

Утренняя молитва началась, когда солнце позолотило крыши Нанкина. В воздухе разлился низкий, вибрирующий удар гонга. Время очистить сердце. Время склонить головы перед Небесным Отцом.

Двор опустел в одно мгновение. Носильщики побросали корзины, возницы — телеги. Все бежали к молельному залу. Пропустить молитву значило навлечь на себя гнев Неба… и бамбуковые палки.

Лян ждал, прижавшись к сараю. Когда последний слуга скрылся за углом, бесшумно оторвался от стены.

Подпрыгнул, ухватился за карниз и одним плавным движением забросил себя на крышу. Годы в Лофушань не прошли даром. Хоть тело и кричало от усталости после долгого висения под телегой, — повиновалось оно безупречно.

Распластавшись на черепице словно ящерица, Лян огляделся по сторонам.

Перед ним раскинулся дворцовый комплекс — море крыш, двориков и садов. Одни крыши сверкали зеленой лакированной черепицей, словно чешуйки дракона, другие были серыми, потемневшими от времени и копоти.

А вдалеке белела высокая стена гарема — запретного женского мира.

Лян знал этот путь наизусть. Выучил его, наблюдая с пожарной вышки много ночей подряд: расположение зданий, время обходов, маршруты патрулей. В голове лежала карта, четкая, как на бумаге.

Сейчас, пока все на молитве, внимание стражи ослаблено. Половина стражников тоже ушла в молельные залы.

Он двинулся вперед. Черепица была влажной от утренней росы — коварно скользкой. Лян ступал мягко, перенося вес тела, как учили в монастыре: «Иди так, будто ступаешь по тонкому льду над глубокой водой».

Перепрыгнул на соседнюю крышу. Черепица под ногой предательски хрустнула, осколок сорвался вниз. Лян застыл. Сердце ухнуло в пятки.

Издалека доносилось хоровое пение — сотни голосов славили Небесного Отца. Пока они поют — он в безопасности.

Дальше — склад. Потом кухни. Запах дыма и вареного риса поднимался вверх. Лян спрыгнул в узкий проход между зданиями, прижался к стене, перевел дух.

Последний рывок. Он забрался на низкое строение у самой стены гарема. Присел на коньке, тяжело дыша, и оценил расстояние.

Далековато.

Почти два чжана пустоты между краем крыши и верхом стены. Прыжок сложный, опасный. Одна ошибка — и сорвешься вниз.

Но другого пути не было.

Лян встал, сделал несколько шагов назад для разбега. Вспомнил слова учителя: «Когда прыгаешь через пропасть, не думай о пропасти. Думай только о том месте, куда хочешь допрыгнуть».

Разбежался — коротко, мощно. Последний шаг, сильный толчок…

Тело взлетело в воздух.

На мгновение он завис между крышей и высокой белой стеной. Руки вытянулись вперед. Пальцы вцепились в верхний край. Тело тяжело ударилось о кладку. Лян повис, держась только силой рук.

Стиснув зубы, он подтянулся, перевалился через край и оказался наверху стены.

За ней открывался другой мир.

Деревья стояли в розовом цвету, наполняя воздух сладким ароматом. Дорожки вились между клумбами, а в центре блестел большой пруд, усыпанный белыми лотосами. Павильоны с изящно изогнутыми крышами стояли в задумчивой тишине.

Лян поискал глазами Павильон Небесной Гостьи — так назвала его Гуйлань, служанка, через которую он передавал Виктории записки. Нашел на отшибе, в дальнем уголке сада. У двери никого не было. Гуйлань говорила правду — половина охраны на утренней молитве. Виктория, должно быть, тоже там. Павильон пуст.

Лян спрыгнул на траву, перекатился, гася удар. Прижался к валуну, поросшему мхом, прислушался.

Тишина. Ни шагов стражниц, ни шелеста платьев наложниц. Только далекое, приглушенное пение из главного зала.

Вдоль стены тянулись заросли бамбука. Не слишком густые, но лучше, чем ничего. Лян двинулся вперед, осторожно раздвигая стебли. Листья тихо шелестели над головой.

Вот он. Павильон Небесной Гостьи.

Лян спрятался за кустом османтуса и взглянул на окно с деревянной решеткой.

Виктория живет здесь. Спит за этими стенами. Смотрит в это окно.

Грудь сжало сладкой, почти болезненной тоской.

Под окном раскинулся прудик с золотыми рыбками. За ним земля поднималась невысокой террасой. Насыпь была укреплена валунами — большими, серыми, обросшими мхом. Дальше — стена гарема.

Лян не мог подойти ближе — слишком опасно. Но запоминал все: расстояние до пруда — пять шагов, от пруда до террасы — семь, высоту стены, расположение валунов.

План складывался в голове четко, как каллиграфия на белой бумаге.

Пробраться сюда до вечерней молитвы. Принести веревочную лестницу и мужскую одежду. Спрятаться среди валунов. Когда все уйдут на молитву — подпилить решетку окна. Тихо. По одному прутику. Вечерний молебен долгий — времени хватит.

Потом — ждать Часа Крысы, когда весь гарем погрузится в глубокий сон. Выдавить решетку, Виктория вылезет через окно. Переоденется за кустами. И по веревочной лестнице — вверх.

Дальше — к хозяйственному двору. Там есть калитка для выноса отходов — Лян приметил ее, когда следил за дворцом. Запирается на засов изнутри — никаких замков, никаких ключей. Охрана слабая — старик-стражник, который чаще спит, чем бодрствует. Если проснется — Лян вырубит его. Не убьет, просто усыпит ударом в правильное место на шее.

Они с Викторией выйдут через эту калитку и растворятся в ночи.

«Путь есть, — подумал Лян, и сердце сжалось от острой, почти отчаянной надежды. — Опасный… но есть».

Но следом пришла другая мысль — холодная, как осенний ветер с Янцзы.

А что дальше?

Вывести ее из дворца — это полбеды. Куда потом? Шанхай отпадает — там британцы и ее муж. Скрыться в глухой деревне? В горах? Он то сможет: привык к простой еде, к холоду, к тяжелой работе. А она? Англичанка, выросшая среди книг и мягких ковров… Как долго она выдержит жизнь в крестьянской хижине без привычных удобств?

Существует ли вообще в этом мире место, где может жить пара — китаец и англичанка?

Лян закрыл глаза и медленно выдохнул.

«Робертс. Спрошу у него».

***

Дни в гареме текли неспешно, как густой мед.

Омовение. Молитва. Занятия. Виктория сидела в своем павильоне, слушая пожилую наставницу, которая приходила учить ее «небесным истинам» и китайскому языку.

Наставница говорила по-китайски, переводчица переводила на ломаный английский. Писала иероглифы на бумаге, заставляя повторять, запоминать.

Этот значок — похожий на человека в широкой шляпе с раскинутыми руками — означает «Небо». Три горизонтальные черты, пронзенные вертикальной — «царь». Вместе — «Небесный царь». Хун Сюцюань.

Виктория выводила кистью по бумаге — неумело, дрожащей рукой. Наставница недовольно качала головой, велела переписывать.

Обучение давалось тяжело. Язык был резким, чужим, полным шипящих звуков и падающих тонов. Иероглифы казались бессмысленными закорючками. Но это занятие хотя бы заполняло пустоту. Отвлекало от страха, который рос в груди день ото дня как ядовитый цветок.

Каждый вечер, когда служанки уходили, Виктория доставала из волос тонкую заколку и царапала деревянную панель у изголовья кровати. Еще одна засечка. Еще один день в золотой клетке.

Если бы не этот страх — перед предстоящей «свадьбой», перед Хуном, перед неизвестностью, — жизнь можно было бы назвать терпимой. Сытная еда, крыша над головой, никто не бил, не кричал. После трех лет с Ричардом это казалось почти раем.

Но страх был. И тоска — острая, жгучая, не отпускающая ни на минуту.

Тоска по Юньфэю.

Вспоминала его голос, прикосновение его рук, взгляд темных глаз. Хотела услышать, увидеть, коснуться. Ночами лежала без сна, представляя, где он сейчас, что делает, думает ли о ней.

Эту тоску немного облегчали записки.

Раз в несколько дней приходила Гуйлань, тихая служанка в голубом платке. Приносила чистые полотенца, меняла постельное белье и незаметно совала в руку Виктории сложенный листок.

От него.

Юньфэй не писал красивых слов о любви — лишь скупые строки: «Держись. Я не оставлю тебя». Но это грело больше любых клятв. Виктория чувствовала — он думает о ней, планирует, действует.

Он задавал много вопросов: «Стражница стоит у двери или ходит вокруг? Ночью заходит в павильон? Проходит ли патруль под окном?»

Виктория отвечала ему, как могла. Понимала: он задумал побег. Хотела этого больше всего на свете, но страх точил изнутри. Поймают — убьют. Юньфэя так точно. Писала дрожащей рукой: Будь осторожен. Пожалуйста.

Дни шли своим чередом — молитва, уроки, еда, сон. Но сегодня привычная рутина сломалась.

Утренний молебен закончился. Женщины расходились по павильонам — молча, покорно, как тени в предрассветном тумане. Виктория собиралась возвращаться к себе, но служанки повели ее в другую сторону.

Сердце забилось чаще. Куда меня ведут?

Они шли по извилистым садовым дорожкам, мимо цветущих деревьев и тихих павильонов. Воздух был тяжелым от сладкого аромата османтуса и сандаловых благовоний. Чем дальше они удалялись от знакомой части гарема, тем сильнее сжималось у Виктории горло.

Наконец они остановились перед небольшим, отдельно стоящим павильоном в дальнем углу. Дверь открылась бесшумно.

Внутри пахло горьковатыми травами, старым деревом и чем-то лекарственным, терпким. У стены — простая кушетка, покрытая циновкой. На стеллажах — ряды глиняных банок. Пучки сушеных растений, свисающие с потолка. У окна — стол, заваленный коробочками и свитками. В углу на подставке стояла деревянная фигура человека в натуральную величину — темная, исписанная иероглифами и линиями, с множеством отметок по всему телу.

А рядом на стуле сидела Лай Сийиньь — старшая жена Хуна.

Виктория остановилась на пороге. Пульс ударил в висках. Что происходит? Зачем она здесь?

Возле Лай стояла переводчица. А чуть в стороне — пожилая женщина в темном халате. Седые волосы стянуты в тугой узел, лицо изрезано глубокими морщинами, особенно у глаз — острых, пронизывающих, как две тонких иглы.

Переводчица шагнула вперед:

— Это лекарь. Смотреть тебя.

— Зачем? — собственный голос показался хриплым, чужим.

Переводчица быстро зыркнула на Лай Сийинь. Та сидела неподвижно, словно каменная статуя, и смотрела на Викторию тяжелым, оценивающим взглядом.

— Небесный Царь приказал, — ответила переводчица. — Нужно знать твой здоровье…

Внутри все оборвалось. Готовят. Осматривают, как скот перед случкой.

Лекарша взяла ее за подбородок сухими, жесткими пальцами, повернула голову влево, вправо. Заглянула в глаза — так близко, что Виктория видела каждую морщинку на ее лице. Потом велела открыть рот. Наклонилась, изучая десны, зубы. Коснулась пальцем языка. Виктория едва сдержалась, чтобы не отшатнуться.

Прикосновения были холодными, деловитыми, без малейшего намека на теплоту. Ее осматривали. Не как женщину. Как вещь. Как будущую собственность Небесного Царя.

— Сядь.

Переводчица указала на край кушетки. Виктория подошла и опустилась осторожно, словно боялась, что циновка может ее укусить. Жесткая, шершавая поверхность колола ладони.

Лекарша присела на стульчик рядом и молча протянула руку.

— Левую.

Виктория подала руку. Пальцы лекарши легли на внутреннюю сторону запястья.

Нащупала пульс. Замерла, закрыла глаза. Слушала, нахмурив брови. Долго. Очень долго. Целую вечность.

«Что она там слышит? Просто удары моего сердца? Или… что-то еще?»

Лекарша чуть сдвинула пальцы выше, потом ниже по запястью. Слушала снова. И снова. Подолгу, сосредоточенно. Лицо оставалось бесстрастным, только брови то расслаблялись, то сходились сильнее.

Отпустила левую руку. Потянулась за правой.

Виктория подала. Та же процедура. Только теперь еще дольше. Еще внимательнее. Пальцы лекарши перемещались по запястью несколько раз — вверх, вниз, снова вверх, будто искали что-то скрытое под кожей. Что-то, чего сама Виктория не могла почувствовать.

Страх пополз по позвоночнику — холодный, липкий, тошнотворный.

«Что она нашла? Почему так долго? Что можно узнать по одному только пульсу?»

Виктория вспомнила, как миссис Пембертон за чаем смеялась над «дикарскими суевериями китайцев». Говорила, что те верят, будто по пульсу можно прочитать всю жизнь человека. Чушь. Ерунда.

Но лицо этой лекарши не было лицом шарлатанки. Оно было серьезным. Внимательным. Мудрым.

Болезнь? Она нашла болезнь? Или… бесплодие? Может, по пульсу видно, что она пустая, неполноценная женщина — как постоянно твердил Ричард?

Живот скрутило ледяным узлом. Виктория не могла отвести взгляда от морщинистого лица, от сомкнутых век, от этих трех пальцев, лежащих на ее запястье, словно решая ее судьбу.

Наконец лекарша открыла глаза. Отпустила руку. Поднялась.

Повернулась к Лай Сийинь, заговорила. Виктория вслушивалась, пытаясь применить те крохи языка, что в нее вдолбили за эти дни. Бесполезно — ни слова не поняла.

Лекарша подняла руку и показала пальцами: один, два, три, четыре. Считала что-то. Месяцы? Дни?

Лай Сийинь слушала с каменным лицом. Когда лекарша замолчала, она медленно повернула голову и посмотрела на Викторию.

Долго. Очень долго.

Это был новый взгляд. Не холодная оценка, не безразличие. В нем появилось что-то иное — интерес, почти хищное любопытство.

Виктория не выдержала, первой опустила глаза.

«Что сказала лекарша? И что теперь будет со мной?»

***

Дни после осмотра тянулись вязко и тяжело. Напряжение сгущалось, нависало над головой словно темная грозовая туча.

Рутина оставалась прежней: занятия, молитвы. Но Викторию преследовал страх. Лай Сийинь не заговаривала с ней, не объясняла, что нашла лекарша. Но смотрела. Постоянно. На молитвах ее тяжелый, пронзительный взгляд находил Викторию в толпе женщин и не отпускал. Виктория не понимала, что скрывается за этим взглядом, но чувствовала: что-то изменилось. Что-то сделало ее положение еще более опасным.

По ночам ее мучили кошмары. То Ричард снова избивал ее в спальне, то Хун Сюцюань стоял над кроватью с горящими безумными глазами. Она просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго не могла понять, сон это или явь.

День «свадьбы» неумолимо приближался.

Виктория видела приготовления. Служанки украшали молельный зал — расставляли подсвечники, развешивали алые полотнища и гирлянды бумажных фонарей. Ужас рос вместе с этими приготовлениями, не давая дышать.

Что делать?

По ночам Виктория лежала без сна, перебирая варианты один страшнее другого. Убить себя? Смертный грех, и она попадет в ад. Но разве то, что ждет ее после «свадьбы», не хуже ада?

Сопротивляться? Драться, кричать, царапаться, когда Хун явится к ней? Страшно. Так страшно, что дыхание перехватывало при одной мысли. Скорей всего, Хун прикажет ее казнить. Хорошо еще, если быстро.

А она все-таки хотела жить. Хотела свободы, воздуха, света. Хотела быть с Юньфэем.

Но как?

Тем вечером она сидела у окна, глядя сквозь деревянную решетку на пруд и бамбуковую рощицу за ним. Небо медленно меняло цвет — из бледно-розового в густо-серый, из серого в глубокий черный. Одна за другой зажигались холодные звезды.

Обычно после ужина никто не приходил до утра. Дверь оставалась запертой. Но вдруг в тишине послышался шорох. Тихий, едва различимый.

Шелест ткани, легкие шаги по траве.

Виктория замерла. Сердце ударило сильнее. Из сумерек появилась фигура — тонкий силуэт в голубом платке.

Гуйлань.

Служанка быстро оглянулась по сторонам, затем шагнула к решетке. Просунула руку между прутьями и протянула сложенный листок.

Виктория схватила бумагу дрожащими пальцами. Прошептала:

— Спасибо.

Гуйлань кивнула — коротко, нервно — и тут же исчезла в темноте.

Виктория осталась одна. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Она бросилась к столику, где горела одинокая свеча.

Развернула бумагу. Глаза жадно пробежали по строкам:              

Виктория,

Через три дня. Ночью.

Я буду ждать у твоего окна. Подпилю решетку заранее.

Не ложись спать. Будь готова.

Принесу мужскую одежду и веревочную лестницу.

Доверься мне.

Мы уйдем вместе.

— Юньфэй

Виктория прижала листок к губам. Глаза наполнились слезами. Она не плакала уже много дней, держалась из последних сил, а теперь слезы хлынули сами.

Он придет.

Он действительно придет за мной.

Страх и надежда смешались в груди так сильно, что стало трудно дышать.

А если нас поймают?

Виктория зажмурилась, прижимая записку к сердцу. Перед глазами встала картина: Лян на коленях перед Хуном, бамбуковые палки, кровь на каменном полу… или хуже — лезвие меча.

Она резко открыла глаза.

«Нет. Не думай об этом. Не сейчас».

Сожгла записку на свече, затем села на край постели, обхватила себя руками и начала медленно раскачиваться взад-вперед, пытаясь унять дрожь.

Три дня.

Всего три дня — и либо свобода… либо смерть.