35. Тень за ширмой

Лян лежал среди валунов в тени бамбуковых зарослей. Место выбрал тщательно: отсюда прекрасно видно окно павильона Виктории, и в то же время укрытие почти надежно. Почти. Если патруль свернет с дорожки, заглянет за валуны — конец.

Солнце клонилось к закату, тени ползли по земле. До вечерней молитвы оставалось совсем немного.

Горло пересохло. Язык прилип к небу, губы потрескались. Воду не брал — лишняя помеха. Слюна во рту кончилась еще днем, глотать стало больно. Лян терпел.

Над ухом зудел комар — тонко, противно. Хотелось отмахнуться, но движение могло привлечь стражу. Насекомое село на шею. Лян почувствовал легкое щекотание крошечных лапок на вспотевшей коже. Не шелохнулся. Укус — под ухом вспыхнула жгучая точка. Зуд стал нестерпимым, но Лян лежал неподвижно. Комар напился и улетел.

Из павильона доносились тихие женские голоса, шорох шелка, легкие шаги по деревянному полу. Там — за этой стеной — Виктория. Дышит тем же воздухом, слышит тот же шелест бамбука на ветру.

Сердце сжалось — остро, сладко, мучительно. Лян медленно выдохнул через нос. Не думать о ней. Не сейчас. Думать — значит отвлекаться. Отвлекаться — значит погибнуть.

Под соседним валуном лежал мешок. Внутри — веревочная лестница, темная крестьянская одежда для Виктории, пилка с мелкими зубьями. Все готово.

Небо наливалось оранжевым и розовым — закат четвертой луны, красивый, как всегда в это время, когда воздух чист и прозрачен после весенних дождей.

Где-то на ветке магнолии выводила печальные трели иволга. В зарослях чирикали воробьи— вечерний хор перед сном.

Дверь павильона скрипнула. Послышались шаги по деревянному крыльцу. Лян замер. Пальцы впились в мох под ладонями.

Из-за угла показались две служанки в одинаковых серых платьях. За ними — она.

Виктория.

Сердце ударило так сильно, словно хотело вырваться из груди. Лян узнал ее мгновенно — по походке, по силуэту. Ее фигуру мягко обнимало светло-зеленое платье. Волосы уложены высоко, по-китайски, но несколько прядей все-таки выбились и теперь горели золотом в лучах заходящего солнца.

Она шла мелкими, сдержанными шагами, как учили наложниц — взгляд опущен, руки сложены перед собой. Но спина оставалась прямой, плечи — расправленными. Даже здесь, в чужом платье, в золотой клетке гарема, она не сломалась.

В груди поднялась горячая, почти невыносимая волна — смесь нежности, тоски и отчаянной, яростной любви. Пальцы скользнули к поясу, стиснули саше Мэйхуа. Ткань была нагретой от его тела. Лян сжал мешочек — память о сестре, обещание Виктории, все, ради чего стоило дышать.

Процессия двигалась по садовой дорожке. И перед тем, как свернуть, Виктория вдруг оглянулась. Быстро, будто случайно посмотрела прямо туда, где среди валунов и бамбука притаился Лян.

У него перехватило дыхание.

Она не могла видеть его — расстояние, сумерки, густая тень. Но смотрела именно в его сторону. Осознанно. Словно чувствовала его присутствие кожей.

Жар прошел по спине — от затылка до поясницы. Следом накатил холод. Лян жадно смотрел на Викторию, впитывая каждую деталь — светлые пряди, поворот головы, линию шеи, — запоминая, словно в последний раз.

Стражница окликнула Викторию. Та отвернулась и продолжила путь. Фигуры растворились в золотисто-фиолетовых сумерках.

Лян выдохнул — длинно, дрожаще. Пальцы разжались, выпуская саше.

Время пришло.

Он выскользнул из-за валунов, на ходу разминая затекшее тело. Прислушался. Над гаремом плыло протяжное пение псалмов — женские голоса сливались в заунывный гул.

Огляделся. Дорожки серебрились в сумерках, длинные тени деревьев лежали на земле.

Лян рванул к павильону. Прижался к стене, чувствуя, как сердце бьется о ребра. Вдох. Выдох. Дыхание выровнялось.

Скользнул к окну, выбрал нижний правый прутик. Начал пилить — короткими, осторожными движениями. Вперед-назад. Вперед-назад. Дерево поддавалось почти без сопротивления, опилки сыпались к ногам.

Время от времени он замирал, прислушивался. Ничего. Только далекое пение гимнов и шелест бамбука на ветру.

Первый прутик был перепилен. Лян перешел ко второму. Пила звенела тонко, едва слышно — как комар в ночной тишине.

Вдруг послышался шорох.

Не ветер. Не птица.

Что-то другое. Совсем рядом.

Лян обернулся. Пила выскользнула из пальцев и мягко упала в траву.

Из бамбуковых зарослей выходили фигуры.

Стражницы. Восемь. Кольцо сомкнулось в мгновение ока. В руках — сети с грузиками, длинные шесты с крюками, веревки. Хотят взять живым.

— Вперед! — выкрикнула старшая со шрамом через бровь.

Сеть взлетела в воздух. Лян крутанулся — тело изогнулось, как змея, уходящая от удара. Сеть прошла мимо, грузики просвистели на волосок от головы. Вторая летела следом — Лян присел, пропустил ее над собой и перекатился вбок.

Шест с крюком метнулся к ногам. Лян подпрыгнул, нога выбросилась вперед — пятка в грудь стражнице. Та отлетела, согнувшись пополам.

Но их было слишком много.

Кто-то бросил веревку — петля захлестнула запястье. Рывок. Ляна дернуло в сторону. Он не сопротивлялся — использовал силу врага, как учили в Лофушань: рванулся вперед по направлению тяги, кулак врезался стражнице в живот. Та выдохнула со всхлипом, согнулась. Но сзади уже свистел шест.

Развернулся — поздно. Крюк зацепил рукав, ткань затрещала. Лян потерял равновесие на короткий миг.

Этого хватило.

Сеть обрушилась сверху. Тяжелое плетение накрыло плечи и голову, грузики больно ударили по спине. Лян рванулся, пытаясь сбросить сеть, но ее уже тянули с четырех сторон.

— Держать! Не отпускать!

Он боролся — отчаянно, яростно, слепо. Ударил кого-то в колено. Хруст, крик. Впечатал локоть в чье-то лицо. Но сеть опутала руки. Веревка захлестнула запястья — раз, два, затянули. Еще одна вокруг ног.

Сверху навалились сразу несколько тел. Чье-то колено вдавилось между лопаток, лицо прижали к земле — во рту песок и привкус солоноватой крови. Руки вывернули за спину, стянули веревками.

— Попался! — выдохнула женщина, прижимающая его коленом. — Госпожа будет довольна.

Лян закрыл глаза. В груди разливалась тяжелая, горькая пустота.

Это конец.

***

Камера тонула в полумраке. Тени от факела извивались, словно живые, то вытягиваясь к потолку, то сжимаясь в уродливые силуэты. Сырой воздух пропитался запахом плесени, засохшей крови и человеческого страха, въевшегося в камень за многие годы.

Лян висел, как муха в коконе паутины, подвешенный к толстой балке под потолком. Веревки впивались в запястья. Грудь стянута тугими узлами — каждый вдох требовал усилий, ребра сжаты, словно в железных тисках. Ноги безвольно покачивались в пустоте.

У дальней стены стояла ширма — красивая, дорогая, с журавлями на шелковых панелях. Она казалась издевкой в этом сыром каменном мешке.

У выхода застыли две стражницы. Красные одежды, красные платки на головах, в руках мечи. Лица бесстрастные, глаза холодные. Они не говорили. Только смотрели.

Время растянулось в бесконечную, тягучую боль.

Вдруг за ширмой тихо скрипнула дверь. Стражницы почтительно склонили головы.

Раздался шелест одежд, и на шелковой панели появилась тень — невысокая женщина с горделивой осанкой.

— Я Лай Сийинь. Первая жена Небесного царя. Хозяйка гарема, — надменно протянула она. — Кто ты такой?

Лян молчал. Горло горело, язык прилип к небу. Повисла тяжелая тишина. Лишь веревка поскрипывала под его весом.

Лай Сийинь повторила терпеливо, почти ласково:

— Зачем ты пришел в гарем?

— Ошибся, — выдавил Лян. — Думал... сокровищница.

Тень насмешливо качнула головой:

— Лжешь. У тебя веревочная лестница. Одежда. Кого ты хотел освободить?

Лян сглотнул. Попытался снова:

— Хотел ограбить. Слышал... во дворце золото, драгоценности...

Тень вновь качнула головой — нетерпеливее, резче. Рука взметнулась небрежным жестом.

Стражница шагнула вперед, замахнулась бамбуковой палкой.

На ребра обрушился удар. Огонь полоснул по боку, пробежал к позвоночнику. Дыхание оборвалось — воздух вышел хрипом, похожим на всхлип. Лян закашлялся. Тело дернулось в петлях, туже затягивая узлы.

Тень за ширмой спокойно ждала, пока стихнет кашель. Затем повторила — ровно, будто ничего не произошло:

— Зачем ты пришел?

Лян молчал, часто дыша, пытаясь справиться с болью в ребрах.

Палка взлетела снова — свистнула в воздухе, врезалась в бок. Дыхание прервалось. Второй удар пришелся выше, третий — ниже. Перед глазами поплыли черные пятна.

— Достаточно.

Стражница остановилась, палка замерла в воздухе.

— Я знаю все. Ты пришел за иноземкой. За Викторией.

Пальцы судорожно скрючились за спиной, ногти впились в ладони.

— Как вы... — вырвалось у Ляна.

— Гуйлань, — насмешливо бросила тень.

В ушах зазвенело. Лян ошалело уставился на нее, губы разжались, но звука не вышло.

— Гуйлань? — просипел он.

— Да. — Лай Сийин с удовлетворением кивнула. — Она всегда была предана мне, как и все остальные в этом дворце. Сразу же доложила мне обо всем. И я… приказала ей вам помогать. И докладывать мне.

Внутренности скрутились болезненным узлом. Гуйлань. Та, что смотрела с сочувствием. Та, чьи руки дрожали, передавая записки. Все — наигранно. Все — по приказу этой женщины. Дурак. Слепой, наивный дурак.

— Я читала вашу переписку. — Тень переместилась вдоль ширмы плавно, как тигр, обходящий добычу. — Знала, что вы замышляете. Ждала, когда ты придешь.

Остановилась, склонила голову чуть набок — в игривом, издевательском жесте:

— И ты пришел. Глупец.

Ярость взметнулась к горлу, взорвалась в глазах красными вспышками. Лян отчаянно рванулся в петлях. Веревка скрипнула, натянулась до предела.

— Виктория… — выдавил он сквозь сжатые зубы. — Что вы сделали с ней?

— Она в безопасности. Пока, — равнодушно ответила Лай.

«Пока». Страх ледяными змеями расползался в животе.

Тень скользнула вдоль ширмы, размышляя вслух:

— Думаю, мне следует донести обо всем Небесному Царю. Он прикажет тебя казнить. Медленно. Мучительно.

Остановилась. Повернулась к нему.

— И ее тоже.

— Нет! — голос сорвался на крик. — Виктория невиновна! Она ничего не знала о побеге!

Тень качнула головой — назидательно, как учитель, объясняющий прописные истины нерадивому ученику:

— Лжешь. Она отвечала на твои записки. Планировала бежать. Это измена Небесному Царю.

Лян закрыл глаза. Замедлил дыхание — длинный вдох, мучительный выдох. Паника душила, сжимала горло, но паника здесь не поможет. Думать. Найти то, что заставит ее отступить.

Открыл глаза, посмотрел на тень:

— Казните меня. Но отпустите Викторию. Она ничего вам не сделала.

— Не сделала? — прозвучало с издевкой. — Хун уже давно назначил преемником нашего сына. Все было предрешено, пока не появилась она…

Лай не закончила, но было ясно: она боится не только за сына. Боится стать ненужной, потерять влияние, власть.

Страх можно использовать.

— Если вы донесете Небесному Царю, — осторожно начал Лян, — разразится скандал.

Тень не шелохнулась, но он почувствовал — она слушает. Внимательно, напряженно.

— Иноземка пыталась бежать от Небесного царя, — продолжил он. — Хун потеряет лицо. Люди будут говорить: она предпочла умереть, лишь бы не быть с ним.

Лай молчала. Не двигалась, но в этой неподвижности чувствовалось напряжение — тугая, натянутая до предела, струна.

Наконец она шевельнулась:

— Продолжай.

Лян сглотнул, собираясь с силами. Каждое слово давалось с трудом — боль в ребрах мешала сосредоточиться:

— А что если Хун ее простит? Казнит только меня. А даже если казнит нас обоих — люди станут шептаться. Сомневаться в его божественности. В его силе.

Лай слушала, чуть наклонив голову. Лян продолжал:

— Но если Виктория просто... исчезнет...

Тень подалась вперед — силуэт четко обрисовался на тонком шелке:

— Исчезнет?

— Якобы умрет. Тихо. От «внезапной болезни». Никакого скандала. Никакой потери лица.

Лай не ответила, и он продолжил:

— Мы сбежим, и вы больше никогда нас не увидите. Останетесь первой женой, а ваш сын — наследником Небесного Царства.

Тишина затянулась. Лян слышал собственное сердцебиение — громкое, оглушительное, отдающееся в висках. Потом тень медленно переместилась к краю ширмы, остановилась там. Наконец, равнодушно произнесла:

— И что же мне мешает просто ее убить?

Холод затопил живот, разбежался по телу ледяными иголками. Лян рванулся в петлях.

— Это грех!

— Грех? — насмешливо переспросила Лай.

— Вы же верите в Небесного Отца. В учение Хуна. — Слова вырывались судорожно, горячо. — Убийство невинной — грех. Грех, который не смоешь никакими молитвами.

Тень не издала ни звука.

— Позвольте нам уйти, — настаивал Лян. — Проявите милосердие. Небо воздаст вам за вашу доброту.

Лай долго молчала, затем надменно произнесла:

— Ты смеешь говорить мне о грехе? Но разве ты сам не принял обеты? Разве ты не клялся в воздержании?

Горло сжалось. Лян догадался, к чему она клонит.

— Ты согрешил с ней, — продолжила Лай. — С иноземкой.

— Нет, я не...

— Не лги мне! Лекарша осматривала ее. Нашла…

Лян замер. Дыхание остановилось.

— Что нашла?

— Она беременна.

Сердце ухнуло вниз, заколотилось где-то в животе. Губы разжались, но вместо слов — только хрип.

— Беременна? — выдавил он наконец. 

— Да, — кивнула Лай.

Пальцы за спиной сжались до хруста. Лян ошарашенно уставился на тень:

— От... от Небесного царя?

Лай качнула головой:

— Хун не прикасался к ней. Еще не успел. — Она чуть наклонилась вперед. — Зачатие произошло в начале третьей луны.

Мысли лихорадочно завертелись. Начало третьей луны. Ливень. Храм. Ночь, когда все рухнуло, когда он нарушил обет, когда мир сузился до ее губ, ее кожи, тепла...

От меня. Ребенок от меня.

Он закрыл глаза. Выдохнул — резко, судорожно, со всхлипом. Губы задрожали, он стиснул зубы, чтобы остановить дрожь, но она распространилась по всему телу — руки, плечи, грудь. Открыл глаза, посмотрел на тень затуманенным взглядом.

— Значит, ты не отрицаешь, — сказала Лай.

Лян медленно кивнул.

— Да, — прошептал хрипло. — Я нарушил обет.

— Знаешь, какое за это наказание?

— Знаю. — Он поднял голову, прямо посмотрел на тень. — Смерть.

Та кивнула — удовлетворенно, как дознаватель, добившийся признания у преступника. Двинулась к двери.

— Подождите! — Лян сорвался на крик. — Пожалуйста!

Лай остановилась.

— Дайте нам уйти! Скажите Хуну, что она умерла от болезни. Мы исчезнем навсегда! — слова вырывались сбивчивым потоком. — Вы никогда не услышите о нас. Клянусь! Клянусь памятью сестры!

Замолчал на мгновение, собрался с силами, продолжил — тише, с отчаянной, срывающейся искренностью:

— Она невиновна. И ребенок… — голос дрогнул, сломался. — Невинное дитя. Оно не просило родиться. Не выбирало родителей. Пожалуйста... дайте ему жить!

Тишина. Лян слышал каждый звук: скрип веревки, собственное хриплое дыхание, потрескивание факелов.

Рука за ширмой поднялась. Пальцы с длинными острыми ногтями коснулись края резной рамы. Провели по дереву медленно, задумчиво, словно читая что-то незримое в узорах. Остановились. Отпустили.

Затем скрипнула дверь. Свет фонаря дрогнул, заплясал на стенах, потом исчез — Лай забрала его с собой. Дверь закрылась.

Стражницы выпрямились, развернулись, молча вышли. Засов лязгнул снаружи — металл о металл.

Лян висел неподвижно, боль пульсировала в плечах, в ребрах, в руках. Но она была едва ощутимой по сравнению с тем, что творилось в душе.

Она не отказала. Надежда есть.

Тонкая, хрупкая, как паутинка. Но есть.