39. Без свидетелей

Колеса стучали по булыжнику, и этот стук шел не в уши, а в ребра, в основание черепа, сливался с биением крови так плотно, что непонятно было: карета качается или сама Виктория.

Ричард сидел напротив. Воздух в карете горчил от его одеколона — кедр и бергамот, въедливый, как табачный дым.

Виктория смотрела в щель между занавесками, стараясь дышать ртом. Набережная плыла мимо — широкая, людная, залитая утренним солнцем. Британские офицеры в алых мундирах, купец, что-то объясняющий компаньону, дама под розовым зонтом… Виктория могла бы ударить в стекло, закричать — и дама под зонтиком разве что обернулась бы на секунду, прежде чем отвернуться обратно.

История Ричарда была безупречной: похищенная жена, спасенная из рук дикарей. Кто усомнится?

Карету тряхнуло на выбоине. Горло перехватило — не от толчка, а от запаха: кожа сиденья нагрелась, смешалась с бергамотом, и от этой приторной смеси подкатила тошнота. Виктория задержала дыхание, сосчитала до четырех.

Прошло.

С самой пристани Ричард не промолвил ни слова. Смотрел на улицу со спокойным, задумчивым лицом. Только пальцы с такой силой сжимали серебряный набалдашник трости, что поскрипывали перчатки.

Набережная свернула вправо вслед за излучиной Хуанпу. Виктория узнала этот поворот — до дома оставалось несколько минут. Ладони стали влажными от пота.

Господи!

Она закрыла глаза и не стала молиться — слов не было, только это тупое: господи, господи, господи! — пока карета не замедлилась и не остановилась совсем.

Ричард поднялся первым, не взглянув на Викторию, вышел.

Она смотрела на ступеньку. На открытую дверцу. Муж не протянул ей руки, но, когда она спустила ногу на мостовую, взял ее под локоть. Пальцы сомкнулись крепко, не вырвешься.

За двое суток почти без еды ноги стали чужими, и Виктория покачнулась, Ричард удержал ее от падения — уверенно, привычно. Со стороны это выглядело заботой.

Дом ничуть не изменился: кремовый фасад, красная черепица, латунная дверная ручка, начищенная до блеска. Все на месте. Все как два месяца назад, будто ничего и не было — ни Нанкина, ни гарема, ни заброшенного храма, ни рапсовых полей.

Ричард вел ее на крыльцо, крепко держа под локоть. Виктория считала ступени — одна, вторая, третья. Дверь отворилась. В проеме стоял Ван Лао — выглаженный халат застегнут на все пуговицы, седые волосы убраны в аккуратную косу. Безупречен, как всегда.

Виктория встретилась с ним взглядом. Старик смотрел на нее секунду, не больше — глаза чуть расширились, брови дрогнули, будто хотел что-то сказать. Но тут его взгляд метнулся к Ричарду — и лицо снова стало непроницаемым.

— Масса Кэрроу, — поклонился он. — Слава Небу, вы вернуться благополучный.

В прихожей было прохладно, пахло воском для натирки полов. Виктория остановилась на пороге, но Ричард потянул ее за локоть вперед. Ван Лао закрыл за ними дверь.

У стены стояли повар и Сяо Ли. Служанки, Ли Мэй, не было.

— Все свободны до послезавтра, — бросил Ричард. — Уходите сейчас.

Слуги удивленно переглянулись.

— До послезавтрашнего утра, — повторил он.

Повар и мальчик ушли — молча, не поднимая глаз. Ван Лао не двигался с места. Стоял у двери, переводя встревоженный взгляд с Ричарда на Викторию.

— Я должен повторять? — процедил Ричард.

Старик поклонился. Вышел, тихо притворил за собой дверь.

Ричард неспешно повернул ключ в замке и опустил его в карман.

Снаружи протяжно загудел пароход — и замолчал. Тишина стала такой плотной, что заложило уши. Только часы тикали в гостиной — тик-так, тик-так — отмеряя секунды.

Сердце билось в том же ритме. Тик-так. Тик-так.

Ричард неторопливо поправил манжету, затем поднял глаза.

— Ты знаешь, что сейчас будет? — тихо спросил он.

Виктория не ответила. Горло сжалось, не пропуская слова. Знала. Конечно, знала.

Он сорвал с нее плащ и бросил на тумбу. Виктория осталась в шелковом платье из гарема — грязном, измятом, с пятнами глины на подоле.

Муж схватил ее под локоть и повел через гостиную — мимо кресел, мимо столика с вазой цветов. У камина он остановился, протянул руку к стене — и пошел дальше.

В руке был хлыст.

Виктория вздрогнула, чувствуя, как сводит мышцы спины. Тело вспомнило все: резкий свист и огонь, жгучими полосами вспарывающий плоть.

— Помнишь? — спросил Ричард, не оборачиваясь. — Хорошо. Сегодня будет новый урок.

Он повел ее дальше, на кухню. Печь была погашена, в воздухе висел запах остывающего угля. Ричард распахнул узкую дверь с железной ручкой — подвал.

Виктория вцепилась в дверной косяк, но Ричард толкнул ее на ступени. Она едва не покатилась кубарем вниз, едва успев ухватиться за перила. Ричард снова ткнул ее в спину, заставляя спускаться.

Ступень, еще ступень, еще. Холод поднимался навстречу — могильный, сырой. Темнота густела. Пахло плесенью и землей.

Оказавшись внизу Виктория отпрянула к стене, вжалась в угол. Подвал был невысоким: балки нависали над головой. Вдоль стен — стеллажи с ящиками и мешками, бочонок в углу. Под потолком — крохотное зарешеченное оконце, через которое едва пробивался свет.

Щелкнул замок — Ричард запер его изнутри.

Чиркнул спичкой. Поднес к фитилю лампы, подождал, пока разгорится. Желтый свет задрожал на каменном полу, на его руках, на хлысте.

Повернулся к ней.

— Ты помнишь Симпсонов? — спросил он. — Тот ужин в Калькутте, в первый год как мы поженились. Ты перебила Симпсона на середине фразы. Просто взяла и перебила. Он потом, когда уходил, похлопал меня по плечу. И посмотрел с таким видом… Держись, мол, старина.

Виктория не помнила ни ужина, ни Симпсонов. Первый год в Калькутте был размытым пятном — десятки приемов, сотни лиц.

— Я тогда не придал этому значения, — продолжал Ричард. — Думал: молодая, не понимает. Научится.

Он прошелся вдоль стеллажа, провел пальцем по ряду бутылок.

— Ты так и не научилась.

Хлыст покачивался в его руке вдоль бедра.

— Они все так смотрели. На приемах, в клубе. Думаешь, я не замечал? Кэрроу — тряпка. Не может справиться с собственной женой. — Он остановился. — А теперь вот это.

Повернулся к ней.

— Я сказал им: похитили. Дикари, мятежники, бедная женщина ничего не могла поделать. Я защитил твое имя, Виктория. Твою репутацию. А мог бы сказать правду. Что ты сбежала. Что бросила мужа, как последняя... — Ричард осекся, тяжело вздохнул. — Но не сказал.

Он смотрел на нее — внимательно, почти с интересом, будто ждал, что она ответит. Виктория молчала, не отрывая взгляд от хлыста.

— Шлюха, — сказал Ричард с легкой улыбкой, словно предвкушая нечто приятное.

И шагнул к ней.

Свернутый хлыст лениво постукивал по бедру. Раз. Два. Три.

— Каждый человек совершает ошибки, — произнес Ричард. — Моя ошибка — что я слишком долго пытался быть добрым. Сегодня исправлю.

Виктория смотрела на хлыст — как он качается у его ноги, как желтый свет лампы скользит по туго свернутой коже.

Рука сама легла на живот — пальцы прижались к гладкому шелку.

Нет! Не дам!

Хлыст свистнул в воздухе — она не отступила, рука взметнулась вверх. Ладонь и предплечье полоснуло болью — жгучей, как от раскаленного прута, но ей удалось ухватиться за кончик хлыста. Она дернула его на себя — резко, всем весом.

Ричард явно такого не ожидал. Хлыст выскользнул из его руки, шлепнулся на пол. Он посмотрел на свою пустую ладонь. Моргнул. Потом медленно поднял белые от ярости глаза.

— Ах так! — прошипел он.

Кинулся к ней, схватил за запястья, припечатал к стене.

— Я сломаю тебя, — выдохнул он ей в лицо. — По косточке.

Весь его вес навалился на нее, придавил к камню — тяжелый, горячий, пахнущий бергамотом.

Тело сделало все само. Виктория дернула головой — лбом в переносицу.

Хрясь!

Сухой отчетливый звук сломанного хряща. Ричард взвыл как животное. Отшатнулся, схватившись за нос. Из-под ладоней по подбородку заструилась кровь.

— Бой дос! — прогнусавил он. — Сука! Ты сдомада мде дос. Как я теперь... — Он сглотнул кровь, поперхнулся. — В клубе все увидят... Тварь!

Он попятился к лестнице — шаг, второй. Поднялся по ступеням, пошатываясь, цепляясь за перила. Скрылся за дверью. В замке провернулся ключ.

Виктория стояла у стены, глядя ему вслед. Из горла вырвался звук — сначала она не поняла, что это смех. Короткий, надломленный, похожий на всхлип. Она зажала ладонью рот, но смех прорывался сквозь пальцы.

Я сломала ему нос. Сломала — и он побежал, визжа о клубе. Об этом чертовом клубе!

Смех оборвался — резко, на полувдохе. Виктория медленно сползла спиной по стене, села, обхватив колени руками.

Наверху скрипели половицы, хлопали двери. Что-то грохнуло о пол. Затем распахнулась и захлопнулась входная дверь — так сильно, что дрогнули стены.

Тишина.

Виктория попыталась встать — колени подогнулись, и она осела обратно.

Попробовала еще раз — медленнее, хватаясь за стеллаж. Поднялась. Ноги дрожали непрерывной дрожью, как после долгой верховой езды.

В тусклом свете лампы увидела кровь. Лужица у подножия лестницы. Капли на ступенях — темные, почти черные. След от руки Ричарда на перилах.

Впервые. Впервые за три с половиной года она посмела дать ему отпор.

Он мог убить ее на месте. Должен был. Но не убил. Сбежал как шавка с поджатым хвостом.

Но он вернется.

Виктория обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь.

Вернется — и убьет.

Ее замутило от металлического запаха крови. Она шагнула к углу и согнулась пополам. Ее вырвало — быстро, почти ничем, одной желчью.

Вытерла рот тыльной стороной ладони, выдохнула. Рука легла на живот.

Юньфэя больше нет. Но это — последнее, что от него осталось.

Я не дам Ричарду его убить!

Она поднялась по ступеням, толкнула плечом дверь. Не поддалась. Толкнула сильнее — бесполезно. Ухватилась за ручку обеими руками, дернула изо всех сил.

Дверь даже не дрогнула. Без топора не выломать. А топора нет.

Виктория спустилась обратно.

Окно. Под самым потолком, маленькое, зарешеченное. Виктория подтащила пустой ящик, забралась на него. Прижалась к стеклу — толстому, зеленоватому, со старыми подтеками и пузырями внутри.

За окном — сад. Точнее, дальний угол сада, куда никто не ходил: густые заросли, стена, покрытая плющом. Ни души.

Можно кричать — никто не услышит. Дом стоял на самом краю Бунда, соседи далеко, улица с другой стороны. А с этой — только стена, плющ, пустота.

Виктория слезла с ящика. Посмотрела на подвал — на припасы на стеллажах, на питьевую воду в бочонке.

Желудок снова скрутило, на этот раз от голода. Она толком не ела с Нанкина — на пароходе ничего не лезло, а теперь тело требовало свое.

Она подошла к стеллажам. Ноги все еще были ватными, но держали.

Приподняла крышку одной из бочек. Оттуда ударил запах — густой, мясной, с едкой солью. Заглянула внутрь: солонина, куски мяса в рассоле, покрытые белым налетом. Слишком соленая. Есть невозможно — горло обожжет, потом пить захочется так, что воды в бочонке не хватит.

Закрыла крышку.

Дальше — мешки. Развязала первый: рис, сырой, бесполезный без варки. Следующий — мука, белая пыль взметнулась облаком, когда Виктория сунула туда руку. Тоже бесполезно.

В третьем мешке оказались сухари.

Виктория вытащила один — размером с ладонь, серо-коричневый, твердый как камень. Постучала им о край стеллажа. Попробовала откусить — зубы даже не оставили следа.

Но можно размочить в кружке.

За мешком с сухарями нашелся узелок из холста. Там были сухофрукты: темные кольца яблок, сморщенные половинки груш. Виктория взяла одно яблочное кольцо, поднесла к носу: кислый запах, чуть затхлый. На краю — белесый налет плесени. Отбросила. Перебирала дальше — большинство были испорчены, но нашла несколько чистых. Сунула в рот, пожевала: жесткие, но съедобные.

Дальше — ящик с консервными банками. Виктория попыталась поддеть крышку ногтем — бесполезно. Нужен нож, или штопор, или хотя бы гвоздь. Отложила банки в сторону — на потом, если найдет чем вскрыть.

В углу, за мешками, обнаружился круг сыра, завернутый в грубую ткань. Виктория поддела край воска, сняла кусок. Под ним оказался плотный желтый сыр с кисловатым запахом.

Она откусила прямо с головки — зубами, как животное. Сыр был твердым, соленым, крошился во рту. Прожевала, проглотила. Еще кусок. Голод отступал — медленно, неохотно, но отступал.

Запила водой из бочонка. Вода была теплой, несвежей, с привкусом дерева, но жажду утоляла.

Вытерев рот ладонью, Виктория снова оглядела подвал.

Он вернется. Сильнее ее, выше, тяжелее — у нее нет шансов голыми руками. Но сегодня она сломала ему нос, и он побежал. Значит, можно сопротивляться. Значит, надо.

Страх никуда не делся — сжимал горло, живот, не давал дышать полной грудью. Но под страхом появилось что-то другое. Решимость. Она дала отпор один раз. Даст снова.

Виктория начала искать, чем защититься.

Стеллаж с бутылками: толстое зеленое стекло, вино внутри почти черное в тусклом свете лампы. Она взяла одну бутылку, взвесила в руке. Тяжелая. Можно разбить о стену, использовать зазубренное горлышко. Но разбивать страшно: порежется сама, и стекло на полу помешает двигаться: на ней ведь всего лишь матерчатые туфли из гарема.

Поставила бутылку обратно.

У противоположной стены стоял ящик угля. Рядом — железный совок с длинной ручкой. Не слишком тяжелый, но лучше, чем ничего. Виктория отнесла его к месту, где собиралась сидеть. Положила рядом — так, чтобы рука дотянулась сразу, не глядя.

Холод поднимался от каменного пола — лез через тонкий шелк халата, въедался в ступни, в голени, в бедра. Сырость висела в воздухе, оседая на коже влажной пеленой.

Виктория снова оглядела подвал — теперь искала чем бы согреться.

В углу, за бочкой, нашла свернутый ковер — старый, пыльный, когда-то, наверное, лежал в гостиной. Потащила его к стене, развернула, расстелила на полу. Пыль взметнулась облаком, осела обратно.

Рядом со стеллажом валялся пустой мешок. Виктория подняла его, встряхнула, накинула на плечи как шаль. Жесткая колючая ткань царапала кожу сквозь тонкий шелк. Почти не грела, но хоть что-то.

Села на ковер. Ворс слежался, продавился до основания, — но теплее, чем на голом камне. Поджала ноги, обхватила колени руками, прижала их к груди. Мешковина сползла с плеча — поправила, натянула выше.

Огонек в лампе дернулся, стал крошечным, меньше ногтя.

Виктория сидела и смотрела, как гаснет свет.

***

Шаги.

Виктория услышала их раньше, чем проснулась — тело дернулось, вырывая ее изо сна. Она открыла глаза: темнота, холод, серый квадрат окна под потолком.

Шаги сверху. Тяжелые, медленные, по половицам прихожей.

Стиснув в руке совок, Виктория попыталась встать — ноги затекли за ночь, не слушались. Схватилась за стеллаж, выпрямилась. Мешковина сползла с плеч, упала на пол. Она не стала ее поднимать.

Шаги остановились у двери в кухню.

Сердце заколотилось. Виктория прижалась спиной к стене, сжимая совок.

Скрипнул замок. Дверь отворилась.

Серый утренний свет из кухни упал на лестницу. В проеме чернел силуэт.

Ричард спускался медленно, ступенька за ступенькой, держась за перила. Свет падал на него сзади, сперва была видна только тень — широкоплечая, большая. Потом он сошел ниже, и Виктория увидела лицо. Заплывшее, наполовину скрытое под бинтами. Красные, налитые кровью глаза.

Но самым страшным было не это.

В правой руке — револьвер. Ричард держал его небрежно — дуло вниз, вдоль бедра, — но указательный палец уже лежал на спусковом крючке.

Он пришел не напугать. Убить.

Дойдя до последней ступени, Ричард остановился. Посмотрел на Викторию — долго, молча, не моргая.

Она стояла, вжимаясь в холодный камень, словно он мог ее защитить.

Не мог.

Ричард поднял револьвер — медленно, не торопясь. Дуло остановилось на уровне ее лба. Взвел курок — щелчок четким эхом отдался в подвале.

Виктория, не дыша, смотрела в черное дуло. Рука невольно легла на живот.

— Прощай, шлюха, — тихо произнес Ричард.