40. Смерть миссис Кэрроу

Виктория смотрела в дуло револьвера. В черный, ничего не отражающий зрачок, в котором сходился весь подвал, весь серый свет из дверного проема и рука Ричарда, держащая оружие так спокойно, словно то, что он собирался сделать не имело для него никакого значения.

Спина вжималась в холодный камень стены. Дышать не получалось — воздух застрял где-то под ребрами и не шел ни наружу, ни внутрь.

Бежать было некуда, и Виктория это уже знала — успела ощупать взглядом весь подвал, каждый угол, каждый стеллаж, и взгляд больше не искал. Она просто смотрела в дуло, и в дуле не было ничего, кроме темноты.

— Прощай, шлюха.

Голос вышел гнусавым, сдавленным — сломанный нос мешал ему говорить, и от этого слова прозвучали не страшно, а почти жалко. Но глаза были не жалкими. Ричард смотрел на нее так, как всегда смотрел перед тем как ударить — с тихим, сытым удовольствием. Он не торопился. Ему нравилось это растягивать.

Палец лег на спусковой крючок.

И тогда сверху, из дверного проема, прозвучал голос:

— Брось оружие!

Виктория не сразу поняла, что слышит его. Что он настоящий. Она уже ничего не ждала, и голос прошел сквозь нее как что-то нереальное, как звук из другого времени, из другого мира.

Ричард рывком развернулся. Выстрел в каменном мешке прогремел так, что у Виктории заложило уши. И в тот же миг сверху обрушился человек. Сквозь звон, сквозь пелену порохового дыма она увидела лицо нападавшего.

Юньфэй?!

Из его руки выпал меч, зазвенел о ступени, свалился куда-то вниз. Юньфэй врезался в Ричарда плечом, и они покатились по полу, по-звериному вцепившись друг в друга. Замелькали руки, локти, спины. Виктория вжималась в стену и не могла сдвинуться с места. Слышно было только дыхание — рваное, с хрипом — и возню тел по камню.

Ричард был крупнее, плотнее, и каждое его движение весило вдвое больше, чем у Юньфэя. Тот бил левой — в бок, под ребра, — но удары выходили короткими, без замаха. Правая рука не работала. Висела. Виктория видела, как по рукаву расползается мокрое пятно, как камень под ним покрывается кровью.

Ричард подмял его под себя.

Всем весом сел сверху, придавил. И впечатал колено в простреленную руку. Юньфэй выгнулся и издал не крик, а что-то сдавленное сквозь стиснутые зубы.

Пальцы Ричарда сомкнулись на его горле. Юньфэй рванулся — левая рука вцепилась Ричарду в запястье, ногти драли кожу, — но хватка не подавалась.

— Сдохни, желтая тварь! — просипел Ричард, склонившись над ним.

Лицо Юньфэя налилось темным, вены вздулись на висках. Губы разошлись, но воздух не шел — Виктория видела, как мелко вздрагивает его грудь, как впустую, без толку колотит левая рука по боку Ричарда.

И когда он повернул голову, и его глаза — выпученные, с налитыми кровью белками, нашли Викторию — ее будто толкнуло.

Он умрет! Если я ничего не сделаю — он умрет!

Пальцы свело — и лишь тогда она осознала, что все еще держит совок. Усилием воли заставила себя оторваться от стены. Ноги почти не слушались, но шли.

Она накинулась на Ричарда сзади. Замолотила совком — по спине, по шее, по голове — наотмашь, наугад, со всей силы, какая была.

Ричард даже не вздрогнул. Удары уходили впустую, как в мешок с песком, — он словно не чувствовал их вовсе, весь поглощенный горлом Юньфэя под своими пальцами. Виктория ударила еще раз, и совок, выскользнув из вспотевших ладоней, звякнул о пол.

Юньфэй хрипел. Его рука все слабее колотила Ричарда в бок.

Взгляд заметался по подвалу — стеллажи, бочонок, мешки — и зацепился. Меч. У самой лестницы, куда его отбросило, тускло поблескивал клинок.

Виктория бросилась к нему. Упала на колени, схватила обеими руками.

В ладони легла рукоять, обмотанная вытертой кожей. Виктория поднялась, подошла сзади — Ричард не заметил ее, склоненный над своей жертвой.

Подняла меч над головой. Руки дрожали, лезвие ходило ходуном.

— Прости, Господи!

Опустила.

Клинок вонзился в спину Ричарда — прорвал сукно мундира, потом что-то хрустнуло, чавкнуло. Вошло глубоко. Руки Виктории дошли почти до его лопаток и остановились.

Ричард замер.

Его пальцы разжались — Лян под ним кашлянул, втянул воздух с долгим хрипом. Ричард медленно повернул голову через плечо. Посмотрел на Викторию. В его глазах было удивление — простое, почти детское, — он будто не понимал, как это вышло, кто посмел. Рот приоткрылся, но из него вырвался лишь мокрый, булькающий звук.

— Ты...

Он завалился набок. Тяжело, неловко, и меч, торчащий из спины, качнулся вместе с ним. По камню потекла кровь. Темная, она расползалась широким пятном, и в подвале запахло железом.

Тело дернулось. Еще раз. Сапоги проскребли по полу. Потом он затих.

Виктория стояла над ним.

Ее руки все еще были вытянуты вперед — ладони сложены, пальцы сжаты, будто держали рукоять, хотя рукоять была там, в спине Ричарда, в двух шагах от нее. Она не опускала рук. Не могла вспомнить, как это делается.

В подвале стало оглушительно тихо. Где-то капала вода — ровно, по капле.

Я убила его.

Мысль пришла и не вызвала отклика. Пронеслась, как сквозняк через пустую комнату — ничего не задев. Виктория смотрела на тело мужа, на меч, на лужу, подползающую к ее туфле, — и не двигалась. Руки теперь висели вдоль тела. Она не помнила, когда опустила их. Не чувствовала совсем — ни ладоней, ни пальцев, будто они принадлежали кому-то другому.

— Виктория.

Она не обернулась.

— Виктория.

Второй раз — и лишь тогда звук собрался в слово, в имя, в ее имя. Она повернула голову.

Юньфэй сидел на полу, привалившись к стеллажу. Левой рукой держался за горло. Дышал тяжело, со свистом, и каждый вдох давался ему с трудом.

Виктория рухнула рядом с ним на колени.

— Живой!

Руки сами потянулись к его лицу. Она всхлипнула, прижалась лбом к его лбу, начала целовать — торопливо, куда придется, в скулу, в краешек рта. Он был теплый. Он дышал. Голос Ричарда, его «мертв, дорогая» — рассыпалось под ее ладонями, потому что вот он, живой, перед ней.

Юньфэй дернулся, втянул воздух сквозь зубы.

Виктория замерла. Опустила глаза.

Рукав на его правом плече набух, почернел, и чернота расползалась вниз, к локтю. На пол капала кровь.

— Ты ранен! — ужаснулась она. — Дай посмотреть.

Он взялся за ворот куртки — но одной здоровой рукой снять ее было трудно, а правая висела плетью. Виктория молча помогла: придержала, осторожно высвободила раненое плечо из рукава.

Под курткой — рубаха, тоже мокрая от крови. Виктория осторожно ее сняла.

В плече чернела небольшая дыра — круглая, с ровными темными краями. Кровь не била толчками, но шла ровно, не останавливаясь.

— Сзади, — хрипло выговорил Юньфэй, его горло было все в багровых пятнах от пальцев Ричарда. — Посмотри... есть ли сзади.

Виктория заглянула ему за плечо. Там тоже была рана — больше этой, с рваными краями, и кровь из нее шла обильнее.

— Есть. С другой стороны тоже.

Что-то отпустило в его лице.

— Хорошо. Значит, прошла насквозь.

Он перевел дыхание. Левой рукой ощупал простреленное плечо — осторожно, придавливая, прислушиваясь. Покачал головой.

— Кость цела. Не задело. — Поднял глаза: — Это хорошо, Виктория. Это очень хорошо. Нужно только остановить кровь.

Кровь. Перевязать. Виктория огляделась — стеллажи, бочонок, мешки. Ничего. Посмотрела на себя — шелковое платье из гарема — грязное, помятое, измазанное в чужой крови. Им рану не перевязать.

Но под платьем была хлопковая нижняя юбка. Это годилось.

Виктория отвернулась — нелепый, въевшийся стыд не отпускал даже сейчас — и стянула юбку. Надорвала край зубами. Хлопок поддавался туго, она тянула обеими руками, и ткань расходилась с сухим треском — полоса, другая, третья.

— В котомке, — сказал Юньфэй. — Маленький мешочек. Серый порошок.

Она поискала глазами котомку. Та валялась в углу — улетела туда во время борьбы. Виктория подошла, нащупала мешочек, развязала. Там оказался порошок с горьким травяным запахом.

— Засыпь в раны. Не жалей.

Она засыпала. Порошок темнел, впитывая кровь.

— Теперь потуже забинтуй.

Виктория обматывала плечо, виток за витком, не поднимая глаз. Слова шли с трудом.

— Он сказал, ты мертв. — Бинт дрогнул в ее руках. — Там, на пристани. Сказал — «твой китаец мертв, дорогая». И я… Я поверила…

Юньфэй секунду молчал.

— Они пытались, — произнес он. — В тот вечер. Возле твоего павильона меня поджидали стражницы. Гуйлань на нас донесла.

— Гуйлань? — Виктория вскинула голову. — Но она же... носила записки. Она...

— Я знаю. — Юньфэй чуть качнул головой. — Знаю.

Виктория опустила взгляд обратно к повязке. Руки сами нашли потерянный виток, повели дальше.

— Но как тебе удалось…

— Меня связали. Крепко. Они старались. — В голосе мелькнуло что-то почти веселое, тут же приглушенное болью. — Но узлы — это ремесло, Виктория. Ему тоже учатся. Их учили вязать, меня — развязывать. Я освободился, допросил стражницу... Она и сказала, что тебя увез муж. Посадил на пароход и везет вниз по реке. — Он перевел дыхание. — Я украл сампан на пристани и поплыл следом.

— Сампан? — Она удивленно посмотрела на него. — Ты добрался на сампане за три дня?

— Семь. На сампане до Шанхая самое малое — семь. — Он коротко усмехнулся. — А Кэрроу вез тебя пароходом. Два дня. Я знал, что не успею. Но все равно плыл.

Что-то горячее поднялось к горлу Виктории.

— Но как же ты сумел…

— Удача мне улыбнулась. В Чжэньцзяне у причала стояла британская канонерка — уходила вниз, в Шанхай. Я пробрался на борт и спрятался среди груза.

— Господи! — вырвалось у нее. — А если бы тебя нашли?

— Не нашли. — Он привалился затылком к стене, закрыл глаза. — Приплыл сегодня утром. Пробрался в дом, услышал его голос внизу…

Он открыл глаза, посмотрел на нее.

— Остальное ты видела.

Виктория сидела перед ним на коленях, на холодном камне, с окровавленными бинтами в руках. Юньфэй — раненый, с багровыми следами на горле, с лопнувшими сосудиками в глазах — он успел. Плыл за ней, рискуя жизнью, и успел ровно настолько, чтобы не опоздать.

Три дня она считала его мертвым, и сейчас эти три дня оседали, рушились куда-то, и на их место не приходило ничего, кроме одного, простого, оглушительного: он жив!

А потом она увидела кровь.

Тонкая струйка добралась до нее по неровному полу — обогнула трещину, нашла уклон и вползла в поле зрения сбоку. Темная, почти черная. Виктория смотрела на нее и не оборачивалась к тому, откуда она шла, — но и так знала, где именно он лежит.

И тогда на нее накатило.

Не мыслью — толчком под ребра, изнутри. Она убила человека. Своими руками подняла меч и опустила. Меч вошел в спину, и она почувствовала — рукой, всей собой, — как лезвие входит в плоть.

Тошнота подкатила к горлу. Виктория закрыла рот ладонью и сидела так, дыша через нос через зажатые пальцы, не разрешая себе этого вдоха, который рванул бы наружу все.

— Виктория.

Голос доносился словно издалека, хотя Юньфэй сидел в полушаге.

— Виктория, посмотри на меня.

Она не могла. Взгляд держался за пол, по которому растекалась темная лужа.

— Дыши, — сказал Юньфэй. — Не думай сейчас. Только дыши. Я с тобой.

Виктория втянула воздух через нос. Раз. Еще. Тошнота отступила.

— Что нам делать? — Голос вышел тонким, чужим. — Юньфэй, что нам делать? Слуги вернутся и увидят... — Она наконец подняла голову, посмотрела на него. — Меня повесят?

— Не повесят, — сказал он.

— Куда мы денем... — Она не смогла произнести «труп». — В реку?

— Река не могила, — покачал головой Юньфэй. — Что в нее бросают, она отдает назад. День, два — и его найдут ниже по течению. А не найдут — все равно. Завтра не явится на службу — за ним пошлют. Слуги скажут: капитан отпустил всех, остался с женой. Кровь в подвале скажет им остальное.

— Значит, найдут. — Виктория обхватила себя руками. Ее колотила дрожь. — Значит, все.

— Пускай находят. Но не убитым. Сгоревшим.

Она непонимающе посмотрела на него.

— Пожар, Виктория. — Юньфэй сглотнул, поморщился от боли. — Деревянные перекрытия. Опрокинутая лампа. В Шанхае такое случается каждый день. Дом сгорит, балки рухнут, тело обгорит до того, что никто не разберет, от меча там рана или нет.

— Но я... — начала Виктория и осеклась. — А я?

Лян посмотрел ей в глаза.

— И ты.

— Что — я?

— Капитан Кэрроу и его жена сгорели в собственном доме, — сказал Лян. — Оба. Его найдут. Тебя — нет. Кровля обрушится, огонь не оставит костей. Так бывает.

Виктория долго молчала.

— Поверят? — выговорила она наконец. — В то, что от меня ничего не осталось — поверят?

— Не знаю, — Юньфэй покачал головой. — Не могу ничего обещать. Но ставлю на то, что так им будет проще. Капитан-герой сгорел в своем доме с женой. Несчастный случай — о нем напишут в газете, помолятся в церкви, и все. А убийство английского офицера — это позор для колонии, потеря лица. Придется проводить расследование, искать виновных. Никому это не нужно. Найдут какую-нибудь твою вещицу — кольцо, заколку — и этого хватит.

— Кольцо, — повторила Виктория.

Она опустила взгляд на свою левую руку. На безымянном пальце не осталось даже следа. Кольцо она сняла давно — наутро после побега, в комнате над лапшичной. Когда Юньфэй принес ей китайское белье, Виктория, переодеваясь, спрятала кольцо в пояс юбки — золото с бриллиантом, единственное, что можно будет продать, если не останется совсем ничего.

Но в Нанкине, когда ее омывали перед аудиенцией, с нее сняли все. Белье, в котором она бежала, забрали. Кольцо пропало вместе с ним.

Она стала перебирать в уме — что осталось от прежней миссис Кэрроу, что в этом доме принадлежало ей одной и могло уцелеть в огне настолько, чтобы быть узнанным.

— Гребень!

Юньфэй поднял на нее глаза.

— Серебряный гребень с гравировкой. Ричард подарил его мне на годовщину свадьбы. На нем мое имя: «Виктория Кэрроу».

Она помолчала.

— Гребень остался в спальне, в шкатулке, если Ричард никуда его не дел. Если гребень найдут там, в спальне, рядом с... — Она запнулась. — Рядом с ним. Этого, наверное, хватит…

— Хватит, — кивнул Юньфэй.

«Пусть, — подумала Виктория. —  Пусть сгорит вместе с именем. «Виктория Кэрроу» — имя, которое он мне дал, пусть и оно останется здесь, в огне».

Она замолчала. Холод от камня уже добрался до груди, она вдруг ощутила все разом — и колени, и спину, и плечи. И руки. Руки тоже вернулись. Виктория посмотрела на свои ладони — в чужой крови — и снова отвела взгляд.

— Когда мы это сделаем?

— Ночью, — сказал Юньфэй. — Раньше нельзя. Днем слишком людно. Поднимут тревогу и потушат прежде, чем огонь возьмет свое. Ночью меньше глаз.

— А что будем делать до ночи?

— Придется сидеть здесь. — Он чуть поморщился, устраиваясь у стеллажа. — Наверх лучше не подниматься без нужды — кто-нибудь может пройти мимо, заглянуть в окно.

Виктория кивнула.

— Тогда давай ждать, — сказала она.

***

Они сидели у задней стены, как можно дальше от того, что лежало под мешковиной у основания лестницы. Тело накрыли не сразу — Виктория не могла заставить себя к нему подойти, и Юньфэй поднялся сам. Морщась, он расправил здоровой рукой мешковину и накрыл.

Стало чуть легче. Очертания все равно угадывались — длинное, неподвижное под складками, — но лица не было. Лица больше не было.

Только после этого Виктория встала. Крови натекло много — она и не думала, что в человеке столько. Темная лужа дошла до самой лестницы, заползла в швы между плитами, обогнула стеллаж. Виктория принесла из кухни ведро и тряпку. Опустилась на колени и начала мыть.

Вода почернела с первого раза. Тряпка набухла, отяжелела в руке. Виктория выжимала ее, относила ведро к дренажному стоку, выливала, набирала из бочонка снова. Дважды. Трижды.

Пятна, въевшись в поверхность камня, уходили с трудом. Виктория терла, пока не заболели руки.

Юньфэй попытался встать ей помочь. Она обернулась. Посмотрела на его перевязанное плечо, на алое пятно, проступившее сквозь бинты. Покачала головой.

— Сядь. Пожалуйста.

Он помедлил, потом опустился обратно. Она знала: ему тяжело смотреть и не помогать. Но это была ее работа. Не его.

Когда пятна исчезли, Виктория наконец отложила тряпку. Руки — мокрые, замерзшие, измазанные бурыми пятнами — держала на весу. Юньфэй полил ей из кружки, и она смыла кровь — тщательно, с мылом, которое нашлось на кухне, — и лишь тогда позволила себе опуститься рядом с ним.

Они сидели плечом к плечу, прислонившись к стене. Юньфэй прижимал раненую руку к груди. Виктория обхватила колени. Свет в окне под потолком был еще серый, утренний, и в нем медленно крутились пылинки.

Где-то наверху, очень далеко, прокатилась повозка — копыта по булыжнику, скрип колеса. Звук принадлежал другому миру — тому, где все шло своим чередом. В подвале же была только капля — где-то в углу, ровно, по одной, в одну и ту же точку на камне. Кап-кап! Виктория поймала себя на том, что считает. Сбилась на сорок седьмой и начала снова.

Юньфэй молчал. Его дыхание было неровным — он то задерживал его, то отпускал, и Виктория поняла: больно.

— Сильно болит? — спросила она.

— Терпимо, — ответил он.

Они опять замолчали. Виктория смотрела на окно — серый прямоугольник в каменной стене, мутный, в полосах старой пыли. Свет почти не менялся. День тянулся медленно, как тянется только тот день, который некуда деть.

Она опустила взгляд на свои руки. Кровь под ногтями засохла бурой каемкой, и Виктория долго смотрела на эту каемку, пока не поняла, что снова не чувствует своих рук. Она сжала кулак — ощутила, как ногти врезались в ладонь, — и отпустила.

Тошнота поднялась вновь — сначала где-то под ребрами, потом выше, к горлу. Виктория сглотнула.

Рука сама легла на живот. Виктория этого не сознавала, пока не заметила, как Юньфэй отводит взгляд от ее руки.

Он сидел напряженный, она ощутила это плечом. И молчал, как человек, который собирается заговорить и не знает, как начать.

— Юньфэй… — сказала она.

— Виктория… — одновременно произнес он.

Они оба остановились. Юньфэй чуть наклонил голову — мол, говори.

Она сглотнула еще раз. Как сказать это вслух. «Я в положении»? «У нас будет ребенок»? Слова из чужой жизни, из светских разговоров в Манчестере, где дамы шептались за веерами. Все это не подходило к подвалу, к Ричарду под мешковиной, к перевязанному плечу.

— Я... — начала она и осеклась.

Юньфэй молчал. Не торопил.

— Я не знаю, как сказать… — тихо произнесла Виктория.

Он посмотрел на ее руку — ту, что лежала на животе.

— Я знаю, — промолвил он.

Она вскинула голову.

— Лай Сийинь мне сказала, — продолжил Юньфэй. — Когда допрашивала. Сказала, что ты ждешь ребенка. — Он помолчал. — И что Небесный Царь к тебе не подходил.

Виктория ошарашенно смотрела на него.

— Ты знал?

— Знал.

Она опустила глаза обратно на свою руку. Ей не пришлось ничего говорить. Он знал. Все это время знал, нес это вместе с ней. И от того, что она была не одна, у нее защипало под веками.

— Как долго? — тихо спросил он.

— Чуть больше двух месяцев. — Голос дрогнул. — С храма.

Юньфэй закрыл глаза. Лишь на секунду — но Виктория увидела, как по его лицу пробежала судорога, как сжались на мгновение челюсти. Когда он открыл глаза, в них стояли слезы. Виктория никогда не видела, чтобы он плакал. Даже о Мэйхуа — даже о ней он говорил с сухими глазами.

Он медленно поднес руку к ее животу. Положил. Не сразу — будто сомневался, имеет ли право. Виктория накрыла его руку своей.

— Я боялась, ты так и не узнаешь, — сказала она. — Я думала, тебя нет в живых. И что он — единственное, что у меня осталось.

Юньфэй ничего не сказал. Лишь осторожно, едва касаясь, повел ладонью по ее животу — чуть ниже, чуть выше, — словно хотел запомнить это место на ощупь.

— Дитя… — сказал он наконец. Тихо, не ей — себе.

Потом он замолчал. Просто держал ладонь на ее животе.

В углу падала капля. Виктория прислонилась головой к его плечу — осторожно, чтобы не задеть рану, — и закрыла глаза.

***

Когда за окном стемнело, Юньфэй сказал:

— Пора.

Виктория поднялась. По затекшим ногам разбежались мелкие колючие искры, спину пришлось разгибать через боль. Юньфэй тоже встал, морщась, прижимая раненую руку к груди.

Они подошли к мешковине.

Юньфэй нагнулся, потянул — открылся сапог Ричарда, потом штанина, потом мундир, потом лицо. Виктория отвернулась прежде, чем увидела глаза. Глаза она уже видела утром — и больше не хотела.

— Тебе придется взять под мышки, — сказал Юньфэй. — Я одной рукой не смогу.

Викторию замутило.

— Хорошо, — выдавила она.

Опустилась рядом с телом. Заставила себя смотреть. Мертвое лицо Ричарда было обращено к ней. Приоткрытый рот, отвисшая челюсть, и глаза — распахнутые, остекленевшие, глядящие сквозь нее.

Виктория подвела руки под его плечи — сначала за лопатки, потом перехватила под мышки. Голова запрокинулась ей на грудь — тяжелая, чужая. Виктория стиснула зубы и сказала себе: это уже не он, это предмет. Вцепилась в эту мысль, как в спасательный круг.

Юньфэй взялся за щиколотки, перехватив обе разом здоровой рукой.

— Готова?

— Да.

Они двинулись.

Лестница была узкой и крутой. Виктория шла спиной вперед, нашаривая ступень за ступенью. Тело Ричарда висело между ними мертвым грузом, тяжелое, окоченевшее. Ноги не сгибались, спина не подавалась, и нести его было все равно что тащить бревно.

Каждое движение причиняло Юньфэю боль — она слышала, как он сдерживает дыхание.

На кухне они опустили тело на пол, отдышались. Юньфэй стоял, опираясь о стол здоровой рукой, его лицо посерело.

— Дальше сможешь? — спросила Виктория.

— Смогу.

Подняли снова. Через кухню в прихожую. Виктория мельком увидела себя в зеркале. Бледное изможденное лицо, запавшие глаза — за эти дни она словно постарела на десять лет. Виктория отвела взгляд.

Начали подниматься наверх по скрипучим ступеням. Виктория считала их — одна, две, три, чтобы не думать о том, что несет. На двенадцатой Юньфэй выдохнул сквозь зубы, и она поняла: еще немного, и он не дотянет.

— Потерпи, осталось совсем чуть-чуть.

Наконец, дотащили до спальни.

Взгромоздили на кровать — их с Ричардом кровать, широкую, с балдахином. На эту кровать он швырял ее — за волосы, за плечо, когда давал волю рукам. А теперь эта кровать станет его погребальным костром.

— Мундир надо снять, — сказал Юньфэй. — Найдут пуговицы, и сочтут странным, что он спал не раздеваясь.

Виктория кивнула.

Они принялись за мундир. Пуговицы шли туго — плотное сукно набрякло, отяжелело от крови. Стянули рукава, выворачивая негнущиеся руки. От мундира поднимался тяжелый, железный дух крови, а сквозь него — кедр и бергамот. Викторию едва не стошнило.

Сапоги стянули вдвоем — окоченевшие ноги не отпускали. Юньфэй отставил сапоги к стене. Сняли запонки, ремень с металлической пряжкой, а дальше раздевать не стали — огонь все сделает сам.

— Гребень, — напомнил Юньфэй.

Виктория подошла к туалетному столику. Серебряный гребень с гравировкой лежал на привычном месте, в фарфоровой плошке. Она взяла его в руку. Гравировка была мелкая, тонкая — ее имя, гирлянда из листьев. Виктория секунду подержала его в ладони. Потом положила на тумбочку возле своей половины кровати.

— Здесь спала миссис Кэрроу. Здесь она лежала, когда упала лампа.

Юньфэй кивнул.

— Погоди, — сказал он. — Прежде чем мы обольем все керосином — пойдем со мной.

— Куда?

— В кабинет.

В кабинете он зажег лампу и поставил ее на пол, чтобы огонек не увидели в окно.

— Нам понадобятся деньги, — пояснил он.

— Но у меня нет денег, — растерялась Виктория. — Ричард держит... держал их в банке, мне кажется. Я никогда не видела, чтобы он хранил много дома. Только на расходы.

Вместо ответа Юньфэй подошел к стене напротив окна. У одной из панелей остановился. Провел пальцами по нижнему углу — надавил.

Тихий щелчок. Панель отошла от стены. За ней открылась ниша.

«Все это время здесь был тайник?» — удивилась Виктория. Шагнула ближе.

В свете лампы поблескивали серебряные и золотые монеты, китайские серебряные «лодочки». А под ними — пачка бумажных банкнот.

— Господи! — выдохнула Виктория.

Она никогда не видела столько денег сразу. Раз в неделю Ричард выдавал ей на хозяйство, заставляя отчитываться за каждую мелочь. А здесь, за дубовой панелью, лежало больше, чем годовое жалованье капитана. Намного больше.

И тут до нее дошло. Жалованья капитана на такое бы не хватило — ни за год, ни за десять. Эти деньги были другого рода. Их принес опиум и прочие грязные делишки, и каждая взятка, осевшая в его руке.

— Откуда ты узнал о тайнике? — спросила она.

— Наткнулся, когда обыскивал кабинет, — ответил Юньфэй, сгребая слитки в котомку.

Виктория вспомнила, как пробралась сюда со свечой искать улики в записной книжке мужа, но увидела перед собой человека в черном. Он зажал ей рот ладонью, и его ладонь пахла дымом и какими-то травами, и она тогда не закричала, хотя могла…

С той ночи прошла целая жизнь.

Юньфэй выпрямился, протянул ей пачку банкнот.

— Бери все. У нас мало времени.

Виктория кивнула и стала прятать деньги в одежду. Поношенная куртка Ван Лао — она нашла ее в каморке дворецкого и переоделась еще днем. За пазухой была складка, где китайцы носят всякую мелочь. Виктория запихнула туда большую часть купюр, остальное сунула за пояс штанов.

Когда ниша опустела, Юньфэй закрыл панель.

— Еще кое-что, — сказал он и достал из котомки две черные шапочки.

К каждой была пришита аккуратно заплетенная коса.

— По городу без косы не пройти, — пояснил он. — Патруль смотрит первым делом на голову.

Он протянул одну шапочку Виктории. Коса скользнула по ее пальцам — волос был жесткий, настоящий. И Виктория узнала его. Вспомнила храм, утро после той ночи, — и то, как она срезала Юньфэю косу, последний знак покорности Цинам.

Тогда, в храме, Виктория не поняла, зачем он прячет срезанные волосы. Теперь поняла.

Из одной косы он сплел две, поэтому они вышли в два раза тоньше. Виктория надела шапочку, убрав под нее свои пряди, а сверху — широкополую шляпу, чтобы прикрывать лицо. Юньфэй тоже натянул шапочку поверх отросших волос.

Когда деньги были спрятаны, Виктория двинулась к двери кладовой.

— Принесу керосина.

— Не нужно.

Она обернулась.

— Я думала, мы обольем весь дом.

— Зачем? — Юньфэй качнул головой. — Нам нужна одна комната. Спальня. Там он, там лампа, там все и начнется. — Он помолчал. — Если зальем весь дом — будет гореть отовсюду разом. Кто-нибудь увидит и подумает: так само не горит. А одна опрокинутая лампа в спальне — в это поверят.

— Хорошо. Значит, спальня.

Юньфэй вошел туда с двумя лампами. У одной открутил горелку и вылил керосин — обильно, не жалея — на кровать, на простыни, на тело Ричарда. Запах ударил резко, едко. Виктория отступила к двери, прикрыв нос рукавом.

Вторую лампу он поставил на ночной столик у изголовья, зажег фитиль, прикрутил пламя пониже. Лампа, забытая на ночь у постели. Самая обыкновенная вещь.

Потом он чуть сдвинул ее — к самому краю столешницы, так, чтобы стояла неустойчиво, на грани. Толкнуть такую во сне рукой, задеть одеялом — и она упадет. Никто не удивится. Лампы у кроватей опрокидываются. Дома от этого горят.

— Готова? — спросил он.

Виктория посмотрела на спальню в последний раз.

Гребень на тумбочке. Ричард на кровати, в рубашке, мокрой от керосина. Туалетный столик с лампой.

Она кивнула.

— Готова.

Юньфэй чиркнул спичкой. Желтый огонек дернулся между его пальцами.

Бросил.

Керосин у кровати вспыхнул — резко, с глухим выдохом, будто комната втянула воздух. Пламя побежало по луже, охватило ковер, поползло к стене.

— Уходим!

Они вышли в коридор, прикрыли за собой дверь — неплотно, чтобы огню хватало тяги. По лестнице — вниз. За спиной, наверху, уже разгоралось: треск, сухой и частый, потом звон лопнувшего стекла. Дым тянулся следом — выползал из-под двери спальни, стелился по коридору вдогонку. От него щипало глаза.

Засов черного хода поддался не сразу — те несколько мгновений, что Виктория с ним провозилась, показались ей бесконечными.

Наконец дверь распахнулась. Свежий прохладный воздух ударил в лицо.

Они выбежали в сад, по тропинке, к задней калитке. Юньфэй толкнул ее, и они вынырнули в темный переулок за домом.

Остановились.

Обернулись.

Дом горел. Окна второго этажа светились изнутри желтым, дрожащим светом. Где-то внутри что-то хлопнуло — треснуло стекло.

Виктория стояла и смотрела.

Кабинет, где он торговал чужими жизнями. Столовая, где она сидела напротив него, не решаясь поднять глаза. Спальня, где считала трещины на потолке, пока он брал то, что считал своим по праву.

И посреди всего этого — на кровати, под балдахином — он сам.

Огонь добрался до окон спальни. Стекло лопнуло, посыпалось вниз. Пламя выглянуло наружу, лизнуло раму, поползло вверх по стене.

— Идем, — тихо сказал Юньфэй.

Он взял ее за руку, и они свернули в темный переулок. Пахло помоями, сыростью, под ногами хлюпала грязь.

Позади трещало и рушилось то, что три с половиной года было ее миром.

Виктория не оглянулась.