41. Облако и слива

Макао, три годя спустя

Узкая улочка остывала после дневного зноя. Закатное солнце ложилось на беленые стены длинными медовыми полосами, золотило терракотовую черепицу крыш. Пахло морем и нагретым камнем, а из лавки на углу тянуло пряностями.

День в квартале подходил к концу. Торговец фруктами накрывал рогожей корзины, женщина снимала с веревки выгоревшее белье, где-то выше по улице со скрипом затворяли ставни. Никто не спешил. Тени удлинялись медленно, и эта неторопливость была частью вечера — такой же, как соль на губах и тепло, поднимающееся от мостовой.

Томас Чен шел домой. Плечи и поясница ныли тем глухим, тупым гулом, который остается после целого дня за столом — бумаги, оттиски печатей, столбики цифр. Пришла большая партия контрактов на чай, и они с сеньором Силвой работали без перерыва. Три года назад Томас нанялся к старому португальцу клерком, теперь же они держали бюро переводов на двоих.

Усталость не давила, она разливалась ровно, по всему телу, обещая скорый отдых в кругу семьи.

— Добрый вечер, сеньор Чен, — с порога лавки окликнул сапожник.

— Добрый вечер, — отозвался он и кивнул, не сбавляя шага.

Имя прозвучало привычно, как сидит на ноге разношенная обувь. За три года оно перестало казаться чужим.

Впереди улочка сворачивала, и за изгибом уже ждал дом. Когда-то его жизнь свернула так же — только поворот был куда более крутым.

Тогда его звали Лян Юньфэй.

Темные переулки Шанхая. За спиной полыхало, и красное дрожащее зарево ложилось на стены впереди, плясало на лужах. Ее ладонь в его руке — холодная, стиснутая до боли. Они не оборачивались.

Низкая комнатушка без окон. Старый знакомый — фальшивомонетчик из триад — склонился над столом. Пахло тушью и горячим воском. Готовые документы легли перед ним — два новых человека, рожденные росчерком пера и оттиском поддельной печати.

Трюм торговой джонки. Мешки риса под спиной, тюки шелка, теснота и качка, от которой выворачивало нутро. Дни на воде слились в бесконечность. Виктория сидела рядом — бледная до серости, с запавшими глазами, — и он сжимал ее руку, иногда задерживая собственное дыхание, чтобы лучше слышать ее.

Макао на рассвете. Колокольный звон, крики чаек, соль на потрескавшихся губах. Берег, которого он не знал, но при виде беленых домиков и церковных шпилей на холме в утренней дымке ему вдруг стало легче дышать.

Бежать в Макао подсказал Робертс, когда Лян приходил к нему за советом перед неудавшимся побегом. Старинная португальская колония на юге Китая, где миссионер когда-то начинал свой путь. Земля, где смешанным браком никого не удивишь, и куда не дотянется рука британского закона.

Робертс написал рекомендательное письмо к отцу Мануэлу из миссии Святого Лаврентия. Седой португалец прочел письмо, поглядел на них и не стал задавать лишних вопросов.

Их крестили в католичество под прохладными сводами, в запахе ладана и воска. Лян стал Томасом, Виктория — Анной. Обвенчались тихо, без гостей.

Потом — лазарет при миссии, и он у двери, которую перед ним затворили. Изнутри доносились женские голоса и ее стоны, а после — крик, долгий, на исходе сил. Он ничего не мог поделать. Только стоять и сжимать кулаки.

Из китайского квартала доносилась колотушка ночного сторожа. Час Свиньи сменился часом Крысы. Потом часом Быка. Потом часом Тигра. Когда за дверью становилось тихо, эта тишина была страшнее крика: он ловил ее, не дыша, и ждал, что дверь отворится и ему скажут, что он потерял их обеих.

А потом ее крик оборвался другим криком — тонким, сердитым, незнакомым.

Колени подкосились, и он сполз спиной по стене на пол коридора, прежде чем понял, что плачет.

***

Лян остановился у своего дома.

Дверь подалась, и навстречу хлынуло тепло — запах риса, жареной рыбы, дымок от очага.

— Баба! Баба!

Юньмэй неслась к нему через прихожую — неуклюже, вперевалку, разбрасывая по дороге деревянные кубики. Косички растрепались, круглые щеки раскраснелись. Она тараторила на ходу, и в ее лепете мешались китайские, английские, португальские слова. Никто, кроме нее, не разобрал бы этой смеси, да и она едва ли разбирала.

Лян наклонился, подхватил ее под мышки, подбросил — она залилась тонким смехом. Прижал ее к себе. Юньмэй тут же обхватила его за шею, уткнулась носом в воротник и принялась рассказывать что-то важное, не смущаясь тем, что ее не понимают.

— Ты вернулся.

Виктория появилась в дверях кухни. Простое домашнее платье, фартук, рукава закатаны до локтей. Руки в муке, и на щеке — белая полоска, там, где она, должно быть, отвела прядь волос тыльной стороной ладони.

— А я уж думала, сеньор Силва тебя сегодня не отпустит. — Она вытерла руки о фартук, взяла у него из подмышки папку с бумагами, отложила на комод.

— Едва вырвался, — отозвался Лян. — Сказал, что дома меня ждут две очень требовательные дамы.

— И не соврал. — Уголок ее рта дрогнул.

Из кухни выглянула А-Поу — пожилая кантонка, маленькая и сухая, с гладко зачесанными седыми волосами и невозмутимым морщинистым лицом. Она пришла к ним служанкой незадолго до рождения Юньмэй и за три года незаметно стала чем-то большим.

Говорила мало, работала усердно, но порядок в доме держала твердой жилистой рукой. Юньмэй, едва выучившись говорить, окрестила ее «А-Поу» — бабушка. С тех пор все в доме звали ее именно так.

Она коротко кивнула, чуть заметно скользнула глазами по малышке — все ли в порядке, — и снова скрылась за дверью. Оттуда донесся частый стук ножа по доске.

За столом Юньмэй устроилась на высоком стульчике, который Лян сколотил для нее из светлого дерева. Есть ей дали свою ложку — это было ее главное достижение последнего месяца. Половину каши она отправляла в рот, половину — мимо: на подбородок, на слюнявчик, на стол.

Размазала по столешнице рисовое пятно, оценила, и гордо подняла на Ляна блестящие ореховые глаза. Потянулась пухлой ручкой за рыбой. Виктория с усмешкой отвела ее руку, положила ей на тарелку небольшой кусок и разломила палочками помельче.

Лян смотрел на дочь — на перепачканный подбородок, на сосредоточенное сопение над ложкой — и в эту минуту, посреди теплого пара над миской, его коснулось другое.

Один шаг.

В том подвале все держалось на одном шаге — на мгновении, что отделяло его от спускового крючка под пальцем Кэрроу. Опоздай он на миг — и ничего бы этого не было.

Ни этой комнаты. Ни стука ложки по столу. Ни муки на ее щеке.

Кровь горячо ударила в лицо, потом отхлынула, и стало холодно вискам. Он опустил взгляд в миску, переждал.

Поднял глаза и через стол посмотрел на Викторию — долго, словно убеждаясь, что она здесь. Она перехватила взгляд. Не спросила ничего — только улыбнулась в ответ, долго и тепло, и в этой улыбке было сказано все.

Лян медленно выдохнул. Взял палочки.

— Вкусно пахнет, — сказал он.

Какое-то время ели молча. Юньмэй стучала ложкой, тянула нараспев что-то свое.

— Сегодня на рынке встретила Кэлвертов, — усмехнулась Виктория. — Шли навстречу. И ровно тогда, когда полагалось бы поздороваться, миссис Кэлверт вдруг склонилась над прилавком с креветками с таким видом, будто узрела диковинки из кунсткамеры. А мистер Кэлверт сделал вид, что крайне увлечен набалдашником своей трости.

Она подцепила палочками овощ, положила дочери.

— Так и разошлись, не раскланявшись.

Лян хмыкнул. Британское общество Макао не приняло их с самого начала — китаец и англичанка, обвенчанные в католической церкви, не та пара, чью карточку оставляют на подносе.

Что ж, тем лучше. Среди англичан рано или поздно нашелся бы кто-нибудь из ее прежней жизни — из Калькутты или Шанхая — кто всмотрелся бы и припомнил.

Но миссис Кэрроу мертва. Капитан и его жена сгорели в своем доме на Бунде. Газета посвятила им сдержанный некролог, и этим строкам они были обязаны нынешним покоем.

— Зато, — добавила Виктория, — у меня сегодня была Маризия, дочка А-Цяо. Сыграла гавот целиком, ни разу не сбившись. Сидела потом такая довольная.

Матери ее учениц — китаянки, выданные за португальских торговцев, — очень гордились, что их девочек учит музыке, английскому и манерам настоящая англичанка из самой Англии. Этим семействам Лян и Виктория сразу пришлись ко двору, без карточек и подносов.

Общаясь с ними, и сама Виктория мало-помалу выучивалась говорить. Португальский давался ей нелегко, она путала окончания, но не отступалась, и теперь могла объясниться сама. Набралась и кантонских словечек — на рынке, от своих учениц, от А-Поу на кухне. А иероглифам ее обучал Лян, и она уже могла прочесть простую вывеску.

Ему же самому же языки покорялись легко: португальский он выучил за первую зиму, как когда-то, мальчишкой, английский в миссии Робертса.

— Старший внук дона Луиса наконец выстоял стойку всадника, — сообщил Лян. — Дрожал, кряхтел, но не сошел с места. Способный юнец.

После конторы он учил мальчишек основам боевых искусств. Отцы считали это полезной строгостью, а сыновья воображали себя странствующими мастерами из преданий, что с пеленок слышали от своих китайских бабок и матерей.

Лян посмотрел на дочь. Та отложила ложку и старательно возила пальцем по рисовому пятну.

Юньмэй. Облако и слива.

Имя пришло само — в ту ночь при миссии, когда крик за дверью обернулся новым криком, и ему наконец дали войти. Он сжимал в ладони выцветший шелковый мешочек, детскую вышивку Мэйхуа: неровные облака, кривоватая веточка сливы. И когда он взял на руки дочь — оба иероглифа сами легли в ее имя.

Для церкви ее записали как Софию. Виктория звала дочь так, и девочка охотно откликалась на оба имени.

Юньмэй широко зевнула, потерла кулачками глаза.

— Пора спать, — сказала А-Поу.

Она подняла девочку со стульчика, устроила на руках. Юньмэй сонно уткнулась ей в плечо, и А-Поу, напевая колыбельную, понесла ее наверх.

Внутренний дворик к вечеру остыл. Беленые стены еще хранили дневное тепло, но воздух уже стал прохладным. Виноградная лоза, оплетающая решетку над головой, чуть шевелилась — наверху гулял ветер с залива. В густеющих сумерках перекликались, устраиваясь на ночь, воробьи.

Лян вынес из дома вино и две глиняные чашки, поставил на стол. Виктория уже сидела в плетеном кресле — в легком домашнем платье, удобно подобрав под себя ногу. Подняла глаза, когда он подошел, и улыбнулась.

Он налил. Вино негромко плеснуло о стенки чашки.

В Небесном Царстве за это секли палками. И за вино, и за табак, и за другие земные радости — устав был суров и беспощаден. Лян пригубил. Терпкое тепло прокатилось по горлу, а вместе с ним пришла мысль о Нанкине.

Новости доходили обрывками — со слов чайных торговцев, из месячной давности газетных листков. Складывались они в одно. Цинское кольцо вокруг столицы сомкнулось, подвоза нет, в городе голод. Небесное Царство доживает последние дни.

Три года назад эти известия разорвали бы его пополам. Сейчас он принимал их спокойно — как принимают весть о давней болезни, исход которой заранее был предрешен.

Он не злорадствовал. Не корил себя. Те, с кем он сражался плечом к плечу, гибли сейчас за стенами Нанкина, а он был жив — но разве не заплатил он за свой выход полной мерой, кровью и страхом? Он просто свернул на другую дорогу, туда, где была эта лоза над головой и эта женщина рядом. И за все годы покоя, что прошли с тех пор, он ни разу об этом не пожалел.

— Опять Нанкин? — тихо спросила Виктория.

Лян не удивился. Она научилась читать его молчание.

— Город почти пал. Думаю, до осени все будет кончено.

Виктория помолчала. Потом накрыла его руку своей — просто, без слов утешения, которых тут и не требовалось.

— Хорошо, что ты не там.

— Да, — сказал он. — Хорошо.

Они посидели еще. Потягивали вино и уютно молчали, как молчат после долгого, приятного дня. На черном небе высыпали звезды, подмигивая сквозь шуршащую листву.

Виктория допила, поднялась.

— Я наверх. — Тыльной стороной пальцев тронула его плечо. — Не сиди тут долго. Мне без тебя холодно.

— Только зайду к Юньмэй, — сказал он и на миг накрыл ее руку своей.

В детской было сумрачно и тихо. А-Поу оставила на комоде лампу — в золотистом свете комната казалась меньше и теплей. Юньмэй спала на боку, прижав кулачок к щеке, разметав по подушке темные волосы — косички ей на ночь расплели.

На спинке кроватки висело саше.

Лян повесил его сюда в первые дни — шелковый мешочек с вышивкой десятилетней Мэйхуа.

«Я буду цветком сливы рядом с тобой, младший брат».

Так сказала Мэйхуа — давно, девочкой, еще до опиума, до всего. Долгие годы ее саше оберегало Ляна. Теперь оно будет хранить его дочь.

За ставнями ровно дышало море. От окна потянуло прохладой, саше качнулось — едва-едва — и снова замерло. Юньмэй глубоко вздохнула во сне.

Лян подтянул сползшее одеяло, укрыл ей плечо.

— Спи, маленькая, — шепнул он. — Спи крепко.

И вышел, оставив дверь приоткрытой.

КОНЕЦ