Глава 11. Где следствие идет своим чередом
Недостатки супруга надо любить, ибо борьба с ними придает жизни некий оттенок героизма.
Жизненное наблюдение панны Кувайковой, потратившей без малого три десятка лет на перевоспитание мужа.
В мертвецкой все было как в прошлый раз, только тело другое. Его успели обмыть, уложить и прикрыть простыночкой, словно обитатели подвала этого стыдились подобной вызывающей наготы.
— Недоброго вам утро, — промолвил Сан Саныч, дожевывая кусок колбасы. Судя по запаху, та была чесночною, домашнею.
И в животе Себастьяновом неприлично заурчало.
— И вам недоброго, — ответствовал он и, оглядевшись, убедился, что колбаса, если и была, то давно и отыскать ее не выйдет.
— Есть что по… — Катарина тоже носом повела.
Слюну сглотнула.
От же… служба, сердце очерствело, если тут, рядом с жертвой, Себастьян не о жертве этой думает, а о том, что было бы неплохо позавтракать.
И пообедать.
— Есть… как не быть, — Сан Саныч отер руки о халат. — Поближе подойдете или как? А то ж некоторые особы такие прям трепетные, что трепетней некуда. Пришли, принесли, коридор заблевали. А мыть кто будет, спрашивается? Не из наших девка. Познаньская.
…а вот это куда как интересно.
Еще одна деталь чужой головоломки, в которой Себастьян и вправду вот-вот голову сломает?
— С чего вы…
— А ты подойди, — Сан Саныч хитровато сощурился. — Покажу…
И простыночку снял.
Наверное, девушка была когда-то молода и хороша собой. Все юные девицы хороши собой, но после, став старше, огрубела. Себастьян отметил короткую шею. Плечи слишком широкие для женщины. Руки мускулистые. Торс вытянутый с плоской грудью…
…с тем, что осталось от груди.
Он старался не смотреть на разверзстый живот, в который кто-то заботливо уложил кишки. И на освежеванную половину.
…что это значит? Ведь значит же. Почему шкуру содрали с левой руки и с левой ноги. Срезали с левого бока… грудь опять же… а справа нетронутой оставили.
— На шею. Вот тут, — Сан Саныч не без труда повернул голову. Видишь?
Кожа темная, загоревшая.
Не из благородных. Дамы и иже с ними кожу от солнца берегут. А эта… белая тонкая полоска выделялась.
— Он вам специально подсказку оставил, — Сан Саныч ткнул меж ключиц на белое узорчатое пятно, в котором Себастьян далеко не сразу вотанов крест признал.
…женщины почитали Иржену-заступницу.
А она Вотана.
И… и выходит, вправду из королевства родом, здесь, в Хольме, один бог и он ревнив… но как попала… выяснит.
Все выяснит.
Гнев подымался черной волной. Привычно заныла кожа. И спина зачесалась, предупреждая… надо успокоиться. Сосредоточиться на том, что действительно имеет значение.
…кожа темная.
…на солнце бывала часто… загар рабочий, шея и руки… ноги? Не так сильно и лишь до середины голени. Выходит, что порой она поднимала юбку… зачем? И сзади шея темнее, чем спереди… полола? Убирала? Во дворе?
Нет, не городская… все же в городе солнца не так и много, да и работы такой, чтобы целый день на улице… руки задубевшие. Ногти обрезаны коротко и кривовато, а под ними — земля.
Земля…
…но как… в деревне чужие на виду… там, если кто пропадает, то сразу… вызывают… и доклад… или просто не успел дойти? С бумагами бывает, что идут они долго, порой и вовсе в пути теряются…
…а из деревни поди-ка вывези… слишком опасно… замкнутое пространство, свидетели были бы… там все про всех знают… нет, не стал бы рисковать. Другое дело, если она сама приехала. Скажем, работу искать…
…тогда…
…к кому бы пошла? На вокзалах сводни… и та, новая, которая поперед других… девки к мужчине не пошли бы, но…
…похоже, у него было, о чем поговорить с Белялинскими. Вот только доказательства… чтоб их.
— Она была жива, — тихо произнес Сан Саныч, о присутствии которого Себастьян, признаться, и позабыл уже. Как и о госпоже-следователе. — Пока резали… долго жила… в ней поддерживали жизнь искусственно, чтобы боль чуяла…
…плевать на доказательства.
…если выгонят, так уйдет… и вообще, быть может, сам уйдет с этой службы… слишком все стало… не так?
Или это он постарел?
Поумнел?
И начал понимать Евстафия Елисеевича с его язвою.
— Есть еще кое-что, — Сан Саныч посторонился, поманил Катарину. — Кто бы ни делал это, человеком он занялся впервые… вот тут, с плеча… видите, как неровно? Рука явно дрожала… но тренировался. Нетренированный человек вообще шкуру не снимет. А этот…
…скотина.
…ничего… повстречается… и Себастьян, пожалуй, не станет тянуть с судом… на судах ведь всякое бывает, что присяжные попадутся излишне доверчивы и милосердны, что у судей вдруг возникнут государственные резоны, что…
…ни к чему на волю случая полагаться.
И переглянувшись с Катариной, он понял, что она думает о том же.
— Он нашел нового ученика, — тихо произнесла она. И Себастьян кивнул.
«Корона» и вправду была хороша, как может быть хороша лучшая гостиница провинциального города. Разместившаяся в старом особняке, историей которого хозяин гордился так, будто бы самолично сию историю вершил, она отличалась некоторою пафосностью, дороговизной, должной подчеркнуть элитарность заведения, и хорошею кухней.
До кухни Ольгерде дела не было.
Как и до усатого швейцара, любезно распахнувшего дверь пред столь обворожительною особой. И что за беда, если сия особа оставила на красной дорожке грязные следы?
В «Короне» на этакие мелочи внимания не обращали.
Отмахнувшись от лакея, что появился будто бы из ниоткуда, Ольгерда решительно направилась к лифтам. Сердце ее колотилось.
А если…
Нет, сегодняшний день должен быть особенным… она вновь переменит свою жизнь… и к удаче, она чувствовала…
Третий этаж.
Вазы с искусственными лилиями и розами, на которых, невзирая на все усилия обслуги, накопилось изрядно пыли. Вновь же дорожка. И вновь же лакей, что репьем прицепился и следовал за дамой. А то, выглядела она изрядно возбужденною, не замечала даже ни растрепавшейся прически, ни шляпки, что съехала набок, а вуалетка и вовсе бесстыдно задралась.
Нет, останавливать даму лакей не собирался.
Разве что скандалу учинит… а надо сказать, что несмотря на дороговизну, скандалы в «Короне» порой приключались. Публика-то, хоть и приличного виду, денежная, а все одно при страстях да слабостях. Вот в прошлом году, помнится, явился некий господин с супругой, честь по чести, а после-то выяснилось, что никакая она не супруга, а так, особа разгульная. Истинная супруга позже явилась, да не одна, а с матерью своею… оная мать, мало что в выражениях не стеснялась, так еще и голосом обладала на редкость трубным. И скандалу, ей учиненную, все крыло слыхало.
…а уж вид полунагой девицы, что, выскочивши из нумера-люкс вихрем пронеслась по коридору, и вовсе многих порадовал. Вслед девице полетели чулочки и цветной корсет с ленточками, и пожелания всякие, не самого доброго свойства…
…или вот еще случай был, когда господин дочь свою с полюбовником искал… и нашел, на беду… тут уж без мордобития не обошлось. А еще револьвера… после-то лепнину восстанавливать пришлось, добре, господин оказался из состоятельных и без судебного спору весь ущерб оплатил.
— Свободен, — дамочка остановилась у дверей нумера-люкс. Обернуться она не соизволила, но лишь кинула злотень, который лакей поймал в воздухе и благоразумно сгинул.
Пред дверью нумера решительность вдруг покинула Ольгерду.
А если…
Если ее высмеют?
Ничего, выдержит. Вон, в театре на первых-то порах над нею смеялись и в глаза, и за глаза, и норовили укусить побольней. А Порфирий Витюльдович, даром что диковат и неухожен, но человек прямой.
Она прикусила нижнюю губку и толкнула дверь.
В нос ударил отчетливый ядреный запах перегару, изрядно сдобренный табачной вонью. Ольгерда сморщила носик. Вот уж… пьяных она не любила и этакого повороту не ждала… но вошла. Подняла пустую бутылку из-под «Королевской беленькой», поставила к стеночке.
Огляделась.
Не то, чтобы ей не доводилось бывать в «Короне», но…
Нумер-люкс был обширен, обстоятелен и полосат, как пляжный зонтик, модный в прошлом сезоне.
Полосатые, зеленые с золотом, обои. Полосатые, золотые с белым, креслица. И козетка, скромно притаившаяся под разлапистою пальмой, тоже была полосата, и даже тяжелая рама зеркала гляделась неровною, будто стремясь слиться со стеной.
Картины на стенах.
Пара напольных ваз. Ковер пушистый, ныне изрядно изгвазданный — видать, горе Порфирия Витюльдовича не терпела этакой приземленной вещи, как уборка нумеров — и сам хозяин, скорбною фигурой сидевший аккурат в центре ковра.
Он был облачен в просторный халат из красного бархату. На лысоватой голове чудом, не иначе, удерживалась крохотная шапочка. Из кармана халата выглядывало весьма характерное горлышко бутылки, а на пальцах заместо перстней сидели сушки.
— Доброго утра, — сказала Ольгерда громко и нарочито бодро. — А вы все пьете?
Он повел головой и замычал.
Узнал?
Ох, боги… ей бы уйти и вернуться, когда купец протрезвеет, хотя бы самую малость, но… Ольгерда не привыкла отступать. И оглядевшись, она заметила серебряное ведерко для льда. Шампанское заказывал? Не для себя, явно… горевал, стало быть, с размахом и бланкетками, которых, если верить градоправителю, в городе вовсе нет.
Шампанское было выпито.
Поздняя малина оранжерейная съедена. Бланкетки сгинули, Ольгерда лишь надеялась, что попались порядочные и сгинули сами по себе, а не с бумажником Порфирия Витюльдовича. Главное, что лед, пусть и заговоренный, слегка подтаял… а может, и к лучшему?
Она взвесила ведерко.
И повернулась к Порфирию Витюльдовичу.
— Я пришла поговорить с вами, — произнесла Ольгерда с упреком, — а вы тут пьете безобразно…
И вывернула содержимое ведерка на голову купца.
Сначала тот лишь головой мотнул. Вперился в Ольгерду взглядом затуманенным, будто пытаясь сообразить, кто она и что делает в его одиночестве. Сунул руку за шиворот, пытаясь нащупать кубики льда… и заорал.
Ох, как он орал!
Не в каждой опере этакий бас встретишь.
— Ты… ты… чего т-творишь? — он вскочил.
И халат содрал, оставшись в одних не слишком чистых подштанниках.
— Тебя спасаю, — Ольгерда отступила.
А ведь хорош… нет, не красив, это не то, скорее уж крепок. Ни тебе дряблое кожи, ни брюшка мягкого, которым каждый второй ее благодетель обзаводился, надо полагать, вместе с кошелем. А что волосат… ничего, это даже интересно.
— Иди, ванну прими, — велела она.
И как ни странно, Порфирий Витюльдович вдруг смутился, подобрал мокрый халат и исчез в душевой. Ольгерда же, сняв телефонный рожок, потребовала:
— Кофе в люкс. И покрепче, будьте добры.
Она лишь надеялась, что кофий подадут раньше, чем Порфирий Витюльдович вернется.
Пройдясь по номеру, она собрала бутылки, во всяком случае те из них, что на глаза попались. Сняла со стула шелковый чулочек с найвульгарнейшей красной подвязкой, который отправила прямиком в мусорную корзину. Пальчики вытерла…
…а тут и кофий подали.
Накрыли предусмотрительно на двоих.
Отлично.
Она вытащила из ридикюля флакон темного стекла, подняла, наморщила носик — все же «Ясный разум» достать не так легко, особенно теперь, но… дело того стоило.
Три капли в чашку.
И кофий.
Сливок щедро добавить, все ж вкус у зелья специфический.
— Выпей, — она протянула чашку Порфирию Витюльдовичу, который аккурат изволил явиться, слегка протрезвевший и оттого преисполненный печали. Впрочем, спорить не стал, чашку принял и осушил одним глотком.
Этак пить никакого кофию не напасешься.
Ольгерда присела в мягкое креслице и сложила руки на коленях. Она сосчитала про себя до десяти… до двадцати… ничего не происходило. Может, три капли — маловато? Все ж человек он крупный и…
Порфирий Витюльдович встрепенулся вдруг и охнул, схватившись за голову. Согнулся.
Позеленел.
И опрометью бросился в уборную. Ан нет, достало и трех капель.
Свою чашку Ольгерда приняла изящно. Кофий в заведении варили неплохой, а вот круассаны свежайшие да с клубникою, да со сливками взбитыми, были вовсе великолепны.
— Что… — Порфирий Витюльдович явился, мрачен и свиреп, впрочем, банный халат бледно-зеленого колеру, украшенный коронами, этой свирепости несколько убавлял. — Что ты мне подлила?
— «Ясный разум», — она не собиралась скрывать. — Мне показалось, пойдет на пользу.
— Ага…
Он поскреб бороду, насупился.
— Зачем пришла?
К счастью, выяснять, откуда взяла она запретное зелье, не стал. Да и вовсе сделал вид, будто бы ничего такого не произошло.
Хорошо.
— По делу, — Ольгерда отставила чашку. — Присядь. Возможно… я ошибаюсь. Скорее всего ошибаюсь, но попытаться стоит.
Она сделала глубокий вдох.
— Мне двадцать семь. Не столь юна, как бы хотелось. Не столь талантлива… как бы хотелось, — она позволила себе кривоватую усмешку. — Не столь богата…
— Как бы хотелось? — хмыкнул Порфирий Витюльдович.
— Именно. В театре меня терпят. Пока. Надолго ли их терпения хватит? И мне подумалось, что пора бы в этой жизни что-то да изменить.
Она провела ногтем по подлокотнику, чувствуя каждую жесткую ниточку. Еще не больно, но уже почти…
— Я заметила твой ко мне интерес. И хотела бы предложить сделку. Тебе нужна жена.
Молчание.
Бровь приподнята. Удивление изображает? Не без того. Только смеяться не спешит. И ладно. Она бы не вынесла смеха.
— Конечно, ты можешь найти кого… помоложе… какую-нибудь невинную деву с отменной репутацией, с неплохим приданным.
— Могу.
— Но полагаю, тебя они не устраивают, — она позволила себе взглянуть на собеседника. Ишь, сел, руки на груди скрестил. А халат-то на плечах натянулся, того и гляди треснет. Не рассчитаны местные халаты на этаких гостей. — Иначе ты бы давно женился… тебе с такими вот барышнями приличного толку невыносимо скучно. Да и приданое… своих денег хватает.
— Поэтому ты?
— Почему нет? Я не юна. И врать не стану, что невинна… зато практична. Мне сложно задурить голову каким-нибудь… романчиком. Я точно знаю, что за всеми этими романчиками…
— Что?
— Сладкая славная ложь, — Ольгерда все-таки не выдержала, поднялась. — Я тоже когда-то мечтала, что однажды появится прекрасный шляхтич и спасет меня…
— От чего?
— Не важно, — она махнула рукой. — Глупости все это. Я красива. У меня отменный вкус, а тебе, уж поверь, его не хватает. Не знаю, кто тебя одевает, но он делает это, явно над тобой издеваясь… и дом, полагаю, такой же… ты привык покупать, что подороже, не особо задумываясь о том, как одно сочетается с другим и… и раньше это не имело значения, но теперь… я не дура. У тебя дела с Хольмом. И явно ты станешь еще богаче. Откроются многие двери в Познаньске… и на тебя станут смотреть иначе, оценивать… смеяться. Ты ведь тоже не любишь, когда над тобой смеются?
Он хмыкнул.
И бороду поскреб.
И хоть бы сказал что…
— Ты хорош в своем деле, но перед титулами робеешь, а робких сожрут и не подавятся. Тебе нужен кто-то рядом, способный дать отпор.
— Ты, что ли?
— Я, — она повела плечиком. — Поверь, я еще та стерва. И я с удовольствием перегрызу глотку любому, кто попытается разрушить мою новую красивую жизнь.
Вот так.
Откровенно.
И молчит… все еще молчит…
— Конечно, ты скорее видишь во мне любовницу, но… я устала быть чьей-то любовницей, поэтому или так, или никак…
— Если откажусь?
Не откажется, она вдруг поняла это явственно, и сердце заколотилось от этакой удачи. Но Ольгерда не зря была примой, пусть и уездного театра.
— Найду того, кто согласится… быть может, больше не стану откровенничать.
Она остановилась у зеркала. Нахмурилась: волосы растрепались, теперь спутаются, замучаешься вычесывать. И шляпка сбилась. Шляпку она поправила, делая вид, что только ею, только шляпкою одной и заинтересована. А он все молчал.
Ждал.
— Что ж, — Ольгерда повернулась к двери. — Не пей больше… пьют слабые, а ты сильный. Ты найдешь того, кто свел твою сестру…
— Погоди, — он все ж встал и руку протянул. — Присядь. Я… знаешь ли, не каждый день мне тут такие предложения делают.
Ложь.
Не такие, но делали. Не может быть, чтобы купец с его-то состоянием и не женат был. Предлагали. И партнеры деловые, и… и всегда найдется изрядно охотниц, что на мужчину, что на кошель его. Однако Ольгерда подчинилась.
— Актерствовать не дам, — сказал он.
— И не надо. Наактерствовалась уже…
…почему-то мысль о расставании со сценой не причинила боли. Наверное, права была старуха, говоря, что Ольгерда в театре случайный гость. Для тех, истинных, которые живут самим духом театральным, уйти со сцены равносильно приговору.
— И характер у меня тяжелый. Как скажу, так оно и будет, — он еще кулачищем по столику бахнул, тот и закачался.
— Посмотрим, — Ольгерда позволила себе улыбку.
— Детишек…
— Тут как боги дадут…
— Не врешь. От и ладно… от и хорошо… завтра в храм пойдем или тебе там чего надобно? Платьев там? Еще какой филиперди? Погодь… — он поднялся и вышел, чтобы вернуться с бумажником. Вытащил стопку ассигнаций, которую протянул Ольгерде. — На от, а то ж мало… бабам завсегда мало…
— Спасибо, но…
— Я сказал, бери… — он насупился. — Чтоб завтре раскрасавицей была…
…и Ольгерда, не выдержав, рассмеялась. А все-то оказывается просто. Куда как проще, чем ей представлялось. И быть может, эта новая жизнь у нее сложится?
Должна.